«Прекрасно! Тогда, отец Фаго, если позволишь, эту ночь и весь завтрашний день мы проведем у тебя – этого времени нам хватит, чтобы вернуть графа де Гастина к жизни. Сможешь обеспечить нас питьем и едой – за наши, естественно, деньги?»
«Всем, что пожелаете», – отвечаю.
«Прекрасно! Но прежде всего, ты должен поклясться мне кое в чем, и, надеюсь, ты сдержишь эту клятву»
«За всю свою жизнь я не нарушил ни единого данного слова, – отвечаю, – и с осознанием этого хочу сойти в могилу. В чем я должен поклясться?»
«В том, что ты никому не расскажешь – никому, слышишь? – что видел графа де Гастина живым. Я хочу, чтобы Филипп де Гастин, которого все полагают мертвым, так для всех мертвым и оставался. Это мне нужно для того, чтобы графу, которому я отныне становлюсь защитником, братом и самым преданным другом, легче было отомстить его врагам! Поклянись же, что никому не откроешь тайны, которые знаем лишь мы с тобой, да мои слуги!»
Я поклялся.
Здесь отец Фаго посмотрел на Бланш де Ла Мюр и, приветливо улыбнувшись, продолжал:
– Неужто я поступил неправильно, госпожа графиня, неужто я совершил клятвопреступление, когда мой старый друг Жан Крепи, который ничего от меня не утаивает вот уже сорок лет, поведал мне, что вы выжили в этой бойне, а я воскликнул: «Но граф Филипп де Гастин тоже спасся!»
Вместо ответа Бланш протянула отцу Фаго руку.
И тут же, в знак признательности, все, кто находились в комнате, тоже протянули руки восьмидесятилетнему старцу.
– Черт возьми! – сказал Жан Крепи. – Это же очевидно, что клятвопреступление клятвопреступлению – рознь, и когда это делается во благо, то клятву можно и нарушить.
– Но потом? Потом? – воскликнула Бланш.
– Потом, – произнес отец Фаго, – потом… по правде сказать, это все, моя прекрасная госпожа. К вечеру следующего дня тот господин, что выходил мою Ниетту, – похоже, он очень сведущ в медицине – поднял господина Филиппа де Гастина на ноги, и граф уехал с маркизом, своим новым другом, и слугами последнего.
– Но он не сказал вам…
– Ни единого слова. О, он совсем не говорил – только плакал.
Бланш смахнула со щеки слезу.
– Значит, вы не знаете, как ему удалось избежать смерти?
– Даже не догадываюсь: другие господа разговорчивостью тоже не отличались, разве что, уезжая, заставили меня принять от них толстый кошель. Я отказывался, но маркиз принудил меня его взять. «Что ж, будь по-вашему: внучкам останется, после моей смерти», – подумал я и припрятал кошелек в надежном месте. На такое наследство мои малыши и не рассчитывали – тем приятнее оно им будет.
Бланш уже не слушала отца Фаго. Совершенно преобразившаяся, улыбающаяся, она смотрела перед собой, словно увидела дорогой ее сердцу образ, и шептала:
– Жив! Он жив! Жив! И он нашел верного друга, который поможет ему покарать тех чудовищ, что истребили нашу семью, наших друзей… Но куда он направился вершить возмездие?
– В Париж, – ответил отец Фаго. – Я слышал, как эти люди в черном говорили, что едут в Париж.
– И если вы того пожелаете, дорогая госпожа, – сказал Альбер, – то я, Тартаро и вы тоже вскоре можем выехать в Париж, чтобы присоединиться к господину графу.
– Увидеть его! – воскликнула Бланш, задрожав от радости. – Я его увижу!
– А как он будет счастлив, – продолжал паж, – когда вы вдруг броситесь в его объятья!
– Вот именно! – сказал Тартаро. – Решено! Едем в Париж – втроем! Сейчас же! И горе тем мерзавцам, что встанут у нас на пути! Тысяча чертей! Моя шпага задыхается в ножнах. Ей срочно нужен свежий воздух.
– Госпожа графиня ведь совершенно выздоровела, Жан Крепи, не так ли? – спросил паж. – Как думаете, подобное путешествие ей будет не в тягость?
– Ни в коей мере, – ответил костоправ.
Тартаро вновь запрыгал по комнате, на сей раз – вместе с Альбером. Они уже видели, как вместе с графиней присоединятся к Филиппу де Гастину.
Но Бланш вновь жестом остановила это веселье солдата и пажа и сказала:
