– И вы ничего не будете иметь против того, чтобы мы поступили с ним так, как нам заблагорассудится?
– Конечно нет. Но вы что намерены с ним сделать?
– Господин Альбер полагает, – ответил солдат, – и я разделяю его мнение, что украденные деньги никогда не идут впрок, поэтому с вашего согласия, мадемуазель, вы собираемся бросить этот клад в реку, как бешеного пса… Пойдемте, господин Альбер.
– Подождите! – воскликнула девушка.
И, сердечно улыбнувшись солдату и пажу, продолжала:
– Вы славные люди. Я и сама должна была понять, что вам, как и мне самой, это золото внушает лишь ужас и отвращение. Нет, не выбрасывайте это золото. Мы пустим его на благие цели; я сама этим займусь. Пока мой достопочтенный супруг будет мстить за пролитую кровь, я – пусть это страшное преступление и лишило меня всего, что я имела – хочу, чтобы каждый мой шаг оставил на этой земле след, который принес бы радость простым людям.
Альбер и Тартаро захлопали в ладоши.
– А что, это мысль! – воскликнул Альбер. – Как добрая волшебница, нет, скорее, как добрый ангел, мадемуазель, вы станете ходить по вечерам по окрестным деревням и раздавать это золото беднякам. Господь благословит вас!
– Да и вам, Тартаро, – заметила Бланш, – для вашей поездки понадобятся деньги.
– Вот и я твержу ему о том же, – сказал паж. – Прежде всего ему нужна лошадь…
– Не вижу ничего плохого, – продолжала молодая графиня, – в том, чтобы вы потратили сотню экю на…
– Ни сотни! Ни пятидесяти! Ни десяти! Ни единого! – перебил ее Тартаро. – Брр!.. Говорю же вам: это золото жжет мне ладони!
Тартаро хлопнул себя по лбу: на него снизошло озарение.
– Впрочем, есть у меня одна мыслишка, – сказал он, – и если госпожа графиня позволит…
– Разумеется, – ответила Бланш. – Даже не зная, что это за мысль, я ни секунды не сомневаюсь, что она – из числа самых достойных.
– Спасибо! Но который час? Семь. Я должен идти. Часа в два-три пополудни вернусь с лошадью. И с деньгами. До скорого.
Мысль, пришедшая в голову Тартаро, заключалась в том, чтобы эти деньги одолжить. Но у кого? У отца Фаго, черт возьми! Разве не получил отец Фаго от спасителя и друга Филиппа де Гастина полный золота кошелек и теперь, по его собственным заверениям, не знал, что с ним делать? Отец Фаго, рассуждал гасконец, определенно не откажет верному слуге графа в небольшой сумме, которая позволит ему воссоединиться с его господином. Эти уж деньги точно не принесут несчастья!
Жан Крепи, явившийся в полдень в Лесной домик, рассказал обитателям последнего об увенчавшемся полным успехом демарше Тартаро.
Как мы помним, отец Фаго провел ночь в доме Жана Крепи. Там-то старика и обнаружил гасконец.
Они тотчас же отправились в Сен-Лоран, где отец Фаго, помимо прочего, должен был отвести Тартаро к одному крестьянину, продававшему лошадь.
Жером Брион даже немного обиделся, когда узнал, что по поводу денег обратились не к нему, а к кому-то другому. Конечно, он отнюдь не богат, что правда, то правда, заявил он, но для слуги мадемуазель Бланш у него всегда бы нашлось несколько экю.
– Я в этом и не сомневаюсь, мой друг, – с улыбкой ответила крестьянину молодая графиня, – но если вы отдадите ваши экю моему слуге, у вас ничего не останется для меня самой, а кто знает, сколько времени мне придется провести на вашем иждивении?
– На моем иждивении!
– Госпожа графиня совершенно права, – сказал Жан Крепи, – деньги вам всем сейчас пригодятся, Жером. Думаю, обратившись к отцу Фаго, господин Тартаро поступил весьма мудро.
В три часа возвратился довольный Тартаро, который вел под уздцы крепкую пегую лошадку, возможно, и не шедшую ни в какое сравнение с английскими или нормандскими скакунами, с ее-то обвислым крупом и короткой шеей, но довольно живую и полную огня и задора, да к тому же стоившую гасконцу всего тридцать пистолей.
– Бьюсь об заклад: с этим жеребцом и двадцатью оставшимися у меня пистолями, – сказал солдат, – я доскачу до Парижа всего за неделю.
– Пусть будет две, – промолвил Жан Крепи. – Так вы хоть лошадь не загоните, а нас этот срок вполне устроит.
Обед уже стоял на столе, и после того, как гасконец плотно покушал, Бланш дала ему последние указания.
Что бы ни случилось – и Тартаро ей в том поклялся, – он никому, ни единой живой душе не должен проболтаться о том, что она жива.
Как только он разыщет в Париже графа Филиппа де Гастина, он должен сообщить об этом ей, в письме, адресованном Жерому Бриону.
Таким же образом, ежемесячно, он должен докладывать о том, что граф занят своим возмездием.
– Будьте осторожны и бдительны, – сказала Бланш в завершение своих наставлений. – Полагаю, не стоит и говорить о том, чтобы вы были храбры и преданны, – я уверена в том, что вам эти качества присущи.
– Не беспокойтесь, госпожа: все будет сделано в лучшем виде, – промолвил Тартаро. – Бррр!.. Если я лично не доставлю вам с полдюжины пар ушей тех мерзавцев, что сожгли Ла Мюр, это будет означать лишь то, что один из них, более ловкий, чем я, перерезал мне горло!
