Наконец гасконец припал губами к изящной ручке, грациозно протянутой ему молодой графиней, расцеловал в обе щеки своего друга Альбера, его отца, Жана Крепи и Женевьеву с дочерьми, Антуанеттой и Луизон.
«Возвращайтесь!» – прошептала ему на ушко последняя.
Возможно ли прожить полтора месяца в одном доме с двумя миловидными девчушками так, чтобы хотя бы ни в одну из них не влюбиться? Тартаро любил Луизон. И раз уж та так заклинала его вернуться, вероятно, и она любила Тартаро! Почему нет?
Гасконец запрыгнул в седло.
– До свидания! – сказал он, отчаянно заморгав, дабы отогнать уже готовые пролиться слезы.
– До свидания! – отвечали в унисон семь голосов.
Тартаро пустил лошадь рысью и уже через несколько минут был на Гренобльской дороге.
Первым населенным пунктом на пути следования Тартаро был Монтеньяр, небольшой поселок, отстоявший от Ла Мюра на четыре льё.
Смеркалось; чтобы поберечь лошадь, солдат решил путешествовать лишь в светлое время суток, поэтому он заночевал в Монтеньяре, а с рассветом вновь отправился в дорогу.
К шести утра он был уже в Визиле, от которого до Гренобля оставалось два льё. На въезде в город стоял приличный с виду трактир, на вывеске которого значилось: «Образ святого Иакова». Тартаро вдруг почувствовал, что проголодался.
– А что, если мы позавтракаем в «Образе святого Иакова», а, Фрике?
Фрике – то было дружеское прозвище, которым он нарек свою лошадку[13]. Так вот, Фрике весело заржал. Вероятно, он тоже хотел кушать. Он отвечал: да.
– Что ж, раз тебе это место подходит, так мы и сделаем, – сказал Тартаро.
И, придя к согласию, животное и человек въехали во двор трактира.
Несколькими минутами позже у «Образа святого Иакова» остановился и другой всадник. Этот, напротив, ехал из Гренобля и был высок, темноволос и смугл лицом.
В сущности, почему бы нам и не сказать сразу, что это был за всадник и что он забыл в этих краях?
Вы, конечно, помните, что Тофана, доверяя скорее своим инстинктам, нежели глазам, увидев шевалье Базаччо – для нее – Филиппа де Гастина, несмотря на некоторое различие в деталях и проявленную им в отношении нее полную безучастность – решила во что бы то ни стало выяснить, обманули ее эти инстинкты или же нет?
С этой целью, в тот же день, спустя буквально пять минут после ее встречи с этим так называемым неаполитанским вельможей, Великая Отравительница сказала Орио:
– Сейчас же отправишься в Ла Мюр. Догадываешься зачем? Я желаю знать наверняка, погиб Филипп де Гастин в замке вместе с другими или же имеются хоть малейшие сомнения в том, что дез Адре его убил. Чтобы выяснить это, ты не только расспросишь жителей деревни и ее окрестностей, но и доедешь, если понадобится, до Ла Фретта, где переговоришь с бароном и солдатами. Палач и его помощники не могут ошибаться относительно судьбы своих жертв – они все видели собственными глазами! Мне нужна полная уверенность. Добудь мне ее. Езжай и возвращайся поскорее. Я буду тебя ждать.
– Сейчас же отправлюсь; только лошадь оседлаю, – ответил Орио.
Как вы уже поняли, именно он был тем человеком, что въехал во двор «Образа святого Иакова» 21 июня, спустя всего пару минут после того, как там появился Тартаро.
На то, чтобы преодолеть более ста тридцати льё, у Орио ушло всего пять суток. Правда, он мог себе позволить пользоваться услугами почты. Почты, работа которой была в то время еще не так хорошо отлажена, как несколько позднее, при Генрихе IV, но которая и тогда уже оказывала весьма значительные услуги.
Через каждые четыре льё на главных дорогах Франции стояли дома, где путешественники, желавшие прибыть в конечный пункт их следования поскорее, находили то, что гарантировал им один из указов Людовика XI –
Будучи отменным ездоком, Орио преодолевал по шесть перегонов в сутки, останавливаясь лишь на час днем – чтобы подкрепиться, и на шесть часов ночью – дабы поспать. В Визиле он остановился лишь потому, что до Ла Мюра было уже рукой подать, и, стало быть, можно было начинать наводить справки. И, заметив во дворе трактира Тартаро, Орио мысленно поздравил себя с верно принятым решением.
Этот путешественник, приехавший оттуда, куда направлялся он сам, по всей видимости, мог снабдить его ценной информацией. Обычно жесткий и черствый как в общении, так и в манерах, чувствуя выгоду, итальянец тотчас же становился любезным и вежливым.
