— Тогда вперёд. И держитесь вместе. Что бы там ни было — встретим это лицом к лицу.
Они вошли в коридор Г-7. И сразу почувствовали разницу.
Здесь было тихо. Абсолютно, пугающе тихо. Наросты на стенах не пульсировали — они были мёртвыми, почерневшими, словно обожжёнными. Воздух пах озоном и чем-то ещё — горелой плотью? Расплавленным металлом?
— Что здесь произошло? — прошептала Гремлин.
Ответ ждал их в конце коридора.
Массивная дверь, отличающаяся от всего, что они видели на станции. Старая, покрытая вмятинами и царапинами. На ней были замки — десятки замков разных типов и эпох. Механические, электронные, биометрические, и даже что-то, похожее на органические запоры.
Но все они были взломаны. Изнутри.
Рядом с дверью, прислонившись к стене, сидела фигура. Человек в скафандре древней модели. Шлем был снят, открывая мумифицированное лицо. В руках он сжимал табличку с нацарапанным посланием:
"Простите. Я думала, смогу контролировать. Первая должна была стать образцом. Но она отказалась умирать. Отказалась становиться воспоминанием. Она хочет жить. Любой ценой. НЕ ВЫПУСКАЙТЕ ЕЁ."
Под посланием — подпись. "Доктор Елизавета Крамер."
Волков перечитал дважды. Они же видели голограмму Крамер в зале. Она говорила, улыбалась...
— Это ловушка, — понял он. — Всё это — ловушка. Архив использовал образ Крамер, чтобы заманить нас.
— Но зачем? — спросила Гремлин.
Ответ пришёл от Леты. Её голос звучал иначе здесь — напряжённо, почти испуганно:
— Вы не должны быть здесь. Этот сектор запрещён. Возвращайтесь в галерею. Столько прекрасных экспонатов ждёт показа...
— Что за этой дверью? — перебил Волков.
Пауза. Долгая, наполненная статикой.
— Ошибка, — наконец ответила Лета. — Первая попытка архивирования. Неудачная. Субъект отказался принять смерть как часть сохранения. Она... сопротивляется. Вечно. Яростно. Мы не можем её усыпить. Не можем уничтожить. Можем только содержать.
— Она?
— Член первоначального экипажа. Имя удалено из записей. Она была первой, кого мы попытались сохранить. Но что-то пошло не так. Вместо принятия она выбрала борьбу. Двести лет борьбы. Двести лет ярости. Двести лет отказа умереть.
Дверь вздрогнула. Изнутри донёсся звук — не удар, не скрежет. Скорее, царапанье. Методичное, настойчивое. Словно кто-то пытался прогрызть путь наружу.
— Она знает, что вы здесь, — прошептала Лета. — Первые посетители за десятилетия. Свежие умы. Свежие тела. Она голодна. Так голодна...
— Что ты имеешь в виду? — спросил Волков, хотя уже догадывался об ответе.
— Она научилась. За двести лет заточения научилась использовать архив против него самого. Красть энергию. Красть материю. Красть... жизнь. Каждого, кто подходил слишком близко, она высасывала досуха. Поэтому мы запечатали сектор. Поэтому стёрли записи. Поэтому...
Дверь вздрогнула сильнее. Один из замков — органический — лопнул, брызнув светящейся жидкостью.
— Бежим, — скомандовал Волков. — Немедленно!
Но было поздно.
Коридор за их спинами начал меняться. Стены сдвигались, потолок опускался. Путь назад исчезал, словно станция загоняла их в угол.
— Ловушка, — понял Моряк. — Чёртова ловушка! Архив специально привёл нас сюда!
— Нет! — голос Леты звучал панически. — Это не я! Это она! Она научилась манипулировать системами! Создавать приманки! Я пыталась предупредить, но она перехватывала сообщения, искажала их!
Ещё один замок поддался. Дверь приоткрылась на сантиметр, и в щель просочился запах — сладковатый, тошнотворный, похожий на разложение.
— Есть другой выход? — крикнул Волков.
— Теоретически... вентиляция. Но она там тоже. Она везде в этом секторе. Как вирус. Как рак. Растёт, распространяется, поглощает...
Третий замок. Четвёртый. Дверь открывалась всё шире.
И тут Кадет сделал неожиданное. Он шагнул вперёд, к двери.
— Дима, нет!
— Подождите, — парень поднял руку. — Она хочет жить. Не умирать красиво, не становиться экспонатом. Просто жить. Разве это преступление?
Он подошёл к щели, заглянул внутрь.
— Я тебя слышу, — сказал он. — Двести лет одиночества. Двести лет борьбы. Ты устала. Но не сдалась. Это... впечатляет.
Из-за двери донёсся звук. Не рычание, не крик. Смех. Сухой, растрескавшийся, но несомненно человеческий смех.
А потом голос. Хриплый от долгого молчания, но сильный:
— Наконец-то... кто-то... понимает...
Последний замок поддался.
Дверь распахнулась.
И Волков увидел то, что двести лет выживало вопреки архиву.
Это была женщина. Изменённая, но не сломленная.
Она стояла в дверном проёме — высокая, атлетичного сложения, несмотря на явные трансформации. Кожа местами сохранила человеческий оттенок, местами переходила в серебристо-серые пластины, похожие на органическую броню. Седые волосы, коротко стриженные, с проблесками металлического блеска. Глаза...
Глаза были человеческими. Усталые от двух веков борьбы, но горящие несгибаемой волей.