Её правая рука была человеческой, сжимавшей какой-то инструмент. Левая... левая представляла собой сплетение из трёх мощных щупалец, двигавшихся с пугающей точностью. На теле остатки формы техника смешались с органическими наростами, но не хаотично — словно она научилась направлять трансформацию, использовать её.
— Посетители, — произнесла она, и её голос был удивительно мелодичным. — Живые посетители. Как... неожиданно.
Она сделала шаг вперёд. Движение было плавным, уверенным — двести лет в изоляции не сломили её, а закалили. За её спиной виднелась комната — странный гибрид мастерской и органической пещеры, где технологии срослись с живой материей в причудливом симбиозе.
Волков замер. Что-то в её силуэте показалось знакомым. Словно он уже видел эту фигуру... но где?
— Кто ты? — спросил Волков, инстинктивно опуская резак.
— Имя? — она наклонила голову, задумавшись. — Было имя. Мария? Марта? Маргарет? Неважно. Я — та, кто сказала "нет". Единственная, кто отказалась стать воспоминанием.
— Почему?
— Почему? — она засмеялась, и от этого смеха мороз пробежал по коже. — Они предложили мне вечность в обмен на жизнь. Сохранение в обмен на существование. Стать идеальной записью себя самой. Но запись — это не человек. Это труп, притворяющийся живым.
Она подошла ближе.
— Я выбрала борьбу. Боль. Голод. Безумие. Но я осталась собой. Не копией, не симуляцией — собой. И знаете что? — Она оскалилась в подобии улыбки. — Это того стоило.
— Ты убивала, — обвинил Моряк. — Лета сказал...
— Лета лжёт. Я забирала только тех, кто уже был потерян. Тех, кого архив почти поглотил. Давала им последний выбор — окончательная смерть или присоединение ко мне. Некоторые выбирали смерть. Другие... другие стали частью моей борьбы.
— Это безумие!
— Да! — она вскинула руки. — Безумие! Прекрасное, яростное, человеческое безумие! Лучше быть безумной и живой, чем разумной и мёртвой!
Кадет сделал ещё шаг к ней.
— Ты можешь помочь нам выбраться?
Женщина изучала его долгим взглядом. Потом кивнула.
— Могу. Но цена...
— Всегда есть цена, — устало сказал Волков.
— Да. Моя свобода за вашу. Я покажу путь к настоящему выходу — не в новую галерею, а наружу. Но вы возьмёте меня с собой. Решайте быстро. Лета уже мобилизует защитные системы.
Волков смотрел на протянутую руку. На усталое, но решительное лицо. На человека, который двести лет боролся за право оставаться собой.
— Но как? — спросил он. — Лета сказала, что вы здесь были заперты. Что сектор изолирован.
Первая усмехнулась, и в усмешке было двести лет горечи.
— Двести лет борьбы научили меня одному - нельзя победить тюрьму, ломая стены. Нужно стать больше тюрьмы. Мое сознание, моя... сущность просочилась через барьеры. Тело здесь, в секторе Г-7. А я... я везде и нигде. Как и все в этом проклятом месте.
— Ты - проекция?
— Я - возможность. Единственный способ существовать в архиве, не становясь его частью, - это существовать между определениями.
— Тогда почему не сбежала?
— Куда? — в её голосе прозвучала горечь. — Все док-модули под контролем архива. Все корабли интегрированы в систему. Я могу прятаться, могу выживать, но выбраться в одиночку... невозможно. До сегодняшнего дня.
Она снова протянула руку.
— Ваш корабль ещё не полностью ассимилирован. Есть шанс. Небольшой, но есть.
Волков посмотрел на свою команду. Моряк кивнул — он готов на всё, лишь бы выбраться. Гремлин выглядела напуганной, но решительной. Кадет...
Кадет уже протягивал руку женщине.
— Показывай дорогу, — сказал Волков.
Женщина улыбнулась — искренне, по-человечески. Впервые за двести лет.
— Зовите меня Первой. И держитесь близко. Путь будет... неприятным.
Она повернулась, и щупальца за её спиной пришли в движение. Стена раздвинулась, открывая проход, которого не было на схемах. Узкий, тёмный, пахнущий озоном и старой кровью.
— Вы совершаете ошибку! — последнее предупреждение Леты эхом прокатилось по коридорам. — Она погубит вас всех!
Пусть так. Но выбора не было.
Они шагнули в темноту, ведомые той, кто двести лет отказывалась умирать.
Путь, который показала Первая, не был коридором в привычном понимании. Это была рана в теле станции — извилистый туннель, прогрызенный или проросший сквозь переборки, системы жизнеобеспечения и сами наросты архива. Стены здесь не были гладкими — они несли следы двухвековой борьбы. Царапины, похожие на следы когтей. Вмятины от ударов. Обугленные участки, где Первая, видимо, использовала какое-то оружие в попытке пробиться наружу.
Но больше всего поражало другое — туннель был живым. Не покрытым органическими наростами, как остальная станция, а живым сам по себе. Стены дышали медленным, размеренным ритмом. При каждом вдохе проход сужался, при выдохе — расширялся. Словно они двигались по пищеводу какого-то невообразимого существа.
— Не отставайте, — голос Первой эхом отражался от органических стен. — И не прикасайтесь к стенам без необходимости. Мой путь... он голоден. Двести лет я кормила его обрывками архива, но свежая плоть всегда предпочтительнее.