— Вы думаете категориями физического пространства, — сказала она устало. — Расстояние, температура, вакуум. Но архив существует в информационном континууме. Мы были внутри него. Прикасались к его структурам. Дышали его воздухом. И теперь несём его печать. Куда бы мы ни летели, часть нас остаётся там.
— Можно это остановить? — спросил Моряк, не отрывая взгляда от органов управления.
— Остановить? — Маргарет усмехнулась, но в усмешке не было веселья. — Можно ли остановить собственные воспоминания? Можно ли запретить нейронам формировать связи? Архив теперь часть вашей биологии. Вопрос только в том, как быстро эта часть поглотит остальное.
Волков хотел возразить, сказать что-то обнадёживающее. Но слова застряли в горле, потому что в этот момент он увидел невозможное.
"Персефона" висела рядом с капсулой. В десяти метрах, не больше. Родной корабль, с вмятинами от микрометеоритов, с выцветшей эмблемой на борту. Но это было невозможно — они улетели от станции, а корабль остался пристыкованным к ней, поглощённый наростами.
— Галлюцинация, — сказал он вслух, пытаясь убедить себя.
— Все видят одну и ту же галлюцинацию? — спросил Моряк. — Потому что я тоже это вижу, Шеф.
И он был прав. Все четверо смотрели на призрачный корабль, висящий в пустоте. Но это была не совсем "Персефона", которую они знали. Корпус местами стал полупрозрачным, словно металл превратился в органическое стекло. Сквозь прозрачные участки были видны внутренности — коридоры, оплетённые пульсирующими наростами, каюты, превращённые в нечто среднее между коконами и утробами.
И команду. Остальных членов экипажа, которые остались на корабле.
Елена Воронова стояла в медотсеке, но медотсек изменился. Стены дышали, пульсировали, выделяли какую-то полупрозрачную жидкость. Операционный стол пророс корнями в пол, стал частью корабля. А Елена...
Она оперировала. Но на столе никого не было — только воздух, сгустившийся до почти видимой плотности. Её руки двигались с отточенной точностью хирурга, накладывая швы на пустоту, вводя препараты в никуда.
— Фракталлическая деменция, — бормотала она, работая. — Болезнь расы из туманности Ориона. Сознание дробится на бесконечное количество версий, каждая живёт в своей реальности. Летальность — сто процентов. Но я знаю лечение.
Она взяла шприц, наполненный мерцающей жидкостью.
— Нужно собрать все версии воедино. Инъекция квантового стабилизатора в точку бифуркации личности. Здесь, — она воткнула иглу в воздух, и воздух закричал. — Видите? Пациент отзывается. Начинается консолидация.
И действительно, в воздухе начало что-то формироваться. Смутные очертания существа, которого не должно было быть. Полупрозрачное, многомерное, с телом, существующим в нескольких пространствах одновременно.
— Она воскрешает их, — выдохнула Гремлин. — Болезни мёртвых рас. Даёт им форму.
— Не воскрешает, — поправила Маргарет. — Вспоминает. Архив помнит все болезни, все страдания. А она стала его медицинским протоколом. Лечит то, что уже мертво. Исцеляет агонию, законсервированную в вечности.
Образ сместился, показывая другую часть корабля-призрака. Игорь Герц сидел в своём кресле связиста, но теперь он был опутан кабелями. Нет, не кабелями — нитями чистой информации, которые входили в его тело через все возможные точки. Глаза, уши, поры кожи — всё стало портами для входящего потока данных.
— Слышу их всех, — говорил он, и его голос множился эхом, словно говорили тысячи Герцев одновременно. — Последние передачи. Предсмертные крики. СОС, растянутые на световые годы. Все они передают одно и то же. Разными словами, на разных языках, но суть одна.
Его пальцы двигались в воздухе, собирая невидимые символы в видимые структуры. С каждым жестом в пространстве вокруг него формировались фрагменты кода. Но это был не программный код — что-то более фундаментальное.
— "Мы думали, что одиноки", — переводил он невидимые послания. — "Искали братьев по разуму. Посылали сигналы. И нас услышали. Но те, кто услышал..."
Он замолчал, вглядываясь в структуру данных. Потом продолжил другим голосом — детским, испуганным:
— Мама пела мне колыбельную. Каждый вечер одну и ту же. "Спи, моя радость, усни". Я думал, это просто песня. Но теперь вижу её структуру. Видите? — он выделил часть кода. — Математическая последовательность, зашифрованная в мелодии. Инструкция. Программа. И знаете, что она программирует? Нас. С рождения. Каждого ребёнка на Земле.
Волков почувствовал, как холод пробегает по спине. Потому что он тоже пел эту колыбельную. Маше. Каждый вечер, когда был дома.
— Это подготовка, — продолжал Герц-в-корабле. — Подготовка к сбору урожая. Чтобы когда придёт время, мы не сопротивлялись. Приняли неизбежное как сон. "В доме погасли огни" — это не про дом. Это про звёзды. Когда они начнут гаснуть одна за другой, мы будем готовы. Будем ждать. Будем спать.