– Это Галя, будзя жить з нами. Празднуем наваселле, – Павлик взял со стола уже наполовину опустошенную бутылку водки и налил в два стакана, один из которых подал своей подруге. Та сжала стакан трясущимися пальцами с черной окаймовкой на ногтях, одним махом выпила и, прищурив глаз, затянулась сигаретой.
– Мамаша, выпьеш з нами? – скаля зубы, нахально заявила Галя.
– Я табе не мамаша. А ну пашла вон адсюль, – губы старушки дрожали.
Павлик вскочил с топчана и, подлетев к матери, заорал ей в лицо:
– Сама пашла вон! – старушка затряслась и попятилась назад.
Галя зашлась лошадиным смехом. Увидев, в какой восторг привели его действия подругу, Павлик подскочил к матери и толкнул ее в грудь. Старушка пошатнулась и, взмахнув рукой, словно дирижер, в безуспешной попытке словить равновесие медленно опустилась на пол. Дама в спортивных штанах залилась истерическим хохотом.
– Пашла вон отсюдава! – заорал во все горло Павлик. Он подошел к магнитофону и повернул ручку громкости на максимум, после чего опустошил свой стакан и снова разлил водку по стаканам.
Павлик, выкатив бычьи глаза, молча смотрел, как его мать, неуклюже дергаясь, пытается встать. Когда мать все-таки поднялась на ноги, он заорал, перекрикивая хриплый динамик:
– Давай вали! – мать смотрела на него сквозь слезы. Тогда Павлик схватил со стола нож и выставил вперед лезвие с ошметками сала на нем. И оскалив рожу, заорал:
– Идзи, бо вынясуць цябе уперад нагами!
Мать, сильно хромая, вышла в сени. Там она сняла с гвоздя старую фуфайку, накинула ее на плечи, влезла в галоши и вышла во двор. Старый стул на крыльце скрипнул под ней. За картофельным полем чернела полоса леса. Над ним ярко горели звезды. Серебряный свет луны залил замерший сад. Тишину ночи нарушал только магнитофон, выкрикивающий похабщину так громко, что было слышно даже здесь. Старушка горько и безутешно заплакала.
-–
