А о потерях союзников – ни слова, обратил он внимание. Он продолжал читать как можно размереннее – надеясь, что приступ кашля не испортит запись и не придется начинать все заново. На востоке Китая продолжались тяжелые бои, японцы продвигались во Внутреннюю Монголию, перерезав важный торговый маршрут в Россию… Затем, как всегда, пошел воодушевляющий список производственных показателей, на который, не сомневался он, наложат бодрящий марш.
– «Мистер Оливер Литтлтон, министр военного производства Великобритании, только что представил поразительные данные о текущем производстве. Среди прочего он заявляет, что сейчас Британия производит для военных целей машин (в том числе, конечно, танков) – двести пятьдесят тысяч единиц в год, крупнокалиберной артиллерии – сорок тысяч единиц в год, артиллерийских боеприпасов – двадцать пять миллионов единиц в год. Также он заявляет, что производство самолетов повысилось на сто процентов, а производство торговых судов – на пятьдесят семь процентов…»
Тем вечером он снова вернулся к дневнику. Он уже открывал его несколько недель назад, когда решил, что война вошла в новую, многообещающую фазу. Казалось, власть Черчилля пошатнулась, пошли разговоры о втором фронте. К людям, думал он, возвращается революционный дух. Возможно, благодаря Криппсу[61] война принесла бы хоть какую-то пользу. Но вновь он ошибся. Как же он, сам по работе писавший пропаганду, пал жертвой этой оптимистичной чуши? Теперь, когда дешевый восторг от выдумок развеялся, он с отвращением вспоминал свою лепту в пропаганду того дня – с типичной порцией масштабных стратегических маневров, славных побед, несметных сбитых самолетов и затопленных кораблей врага, успехов в производстве, сплошной бессмысленной статистики, заверений в скорой и бесповоротной победе, – в то время как соседский сын пропал в каком-то лагере военнопленных на Дальнем Востоке, вражеские налеты так и продолжались каждую ночь, а пайки становились все скуднее и скуднее. Сплошные ежедневные фальшивки – и он не сомневался, что никто не верит ни единому слову.
Чем это кончится? Беда-то ведь, конечно, в том, что, когда умрут он и все очевидцы событий, его тексты, скорее всего, войдут в историю как надежные источники – как объективная истина в последней инстанции. И это пугало посильнее любого воздушного налета. Память, человеческая память – вот что надо сохранить.
Неожиданно для самого себя он осознал, что яростно строчит в дневнике, изливая на страницу за страницей свои ужасы, страхи, интеллектуальное одиночество, а прежде всего – непонимание мира, в котором он теперь жил. Его поразила мысль, что если одержит верх литература тоталитаризма, то, значит, к этому приложил руку и он. Его охватило отвращение. Он перечеркнул все только что написанное и на следующей странице оставил всего одну фразу: «Любая пропаганда – ложь, даже когда говоришь правду».
Сколько он еще сможет в этом участвовать? Как только получится бросить эту работу – он бросит.
Килберн, сентябрь 1943 года. За завтраком он вдруг навострил уши из-за новостей по радио.
– Только что передали прогноз погоды на Английском канале. Слышу его впервые… – он хотел было сказать «со времен Дюнкерка», но вспомнил о Лоренсе, – …за три года.
Айлин посмотрела на него пустыми глазами, отпила чай и вернулась к «Таймс».
– Его можно легко узнать, просто выглянув в окно, – сказала она. – Обычно – дождь.
– Ты что, не понимаешь? Это значит, им все равно, узнают немцы погоду на канале или нет. Это признание, что риска вторжения больше нет. Нам говорят – война считай что закончилась.
– Все, кроме тебя, знают это с тех пор, как явились янки. В «Таймс» так и пишут. Наверное, немцы их не читают.
– Это значит, нам можно снова задуматься о будущем.
Он допил чай, проводил ее до автобусной остановки и направился к метро. Сегодня у него был выходной, и он вышел пополнить припасы. Все терпели бедность годами, кто-то ропща, кто-то нет, но суровость и лишения войны умели наносить неожиданные удары. Только привыкнешь к положению вещей, как прохудятся ботинки, порвутся шнурки, мыло станет еще грубее, напоминая наждак. Этим утром – бритвенные лезвия. Последнее настолько затупилось, что после всех попыток соскрести щетину он расцарапал кожу докрасна. Он слышал, что в магазины вернулись товары – к берегам Англии прорвался еще один конвой, – и твердо решил добыть свою порцию. Идти в магазины на главной улице или на обычные точки черного рынка, попавшие под тщательный присмотр властей, смысла не было, поэтому он направился в самое вероятное место: Ислингтон.
