Утро было жарким, вонь в метро – тошнотворной. Он вышел на станции «Энджел», перешел большую дорогу и спустился на торговую улицу Кэмден-Пассаж. Перед ним изгибался ряд трехэтажных домов копчено-коричневого цвета. В подъездах стояли матросы и солдаты в форме – видимо, в увольнительной, дожидались, когда откроются пабы, а кое-кто приглядывал за колясками. В доме 31 была лавка старьевщика, но не самая многообещающая. Через пыльную витрину он не разглядел ничего, кроме старых мусорных железок, инструментов и свинцовых труб, причем многие из них, знал он, пролежали там годами.
Он ушел, успев заметить почерневший фасад паба «Кэмден Хед» и воронку от взрыва напротив. Снова перешел большую дорогу, к Чэпел-маркет. На лотках торговали худосочными зимними овощами, консервами с солониной, пачками «кофе», который скорее пах цикорием, и разновидностями маслянистой рыбы, неизвестными до войны, но теперь выловленными с самого дна Северного моря. Он задержался и потратил пару талонов на консервную банку апельсинового сока со словом «Калифорния» на этикетке – и тут понял, что уже с трудом припоминает, как выглядит настоящий апельсин.
У одного лотка шумно толклись женщины, чтобы купить новенькие кастрюли и сковородки, почти пропавшие с рынков с тех пор, как в 1940-м их переплавили на жестяные шлемы. Партия только что закончилась, и он слышал, как некоторые невезучие женщины поливают торговца оскорблениями, обвиняя в том, что он придерживает проклятую посуду для друзей. Вот бы чертов рабочий класс злился из-за чего-то поважнее! Они, решил Оруэлл, как муравьи: видят только мелкое, но не большое. Другой лоток выглядел оптимистичнее – на нем виднелись ряд кусков мыла для бритья и других мужских принадлежностей, пара расчесок и даже гуталин. Он выбрал кое-что и положил на самодельную стойку.
– У вас есть бритвенные лезвия? – спросил он торговца с жирными волосами и в рубашке без воротника.
– Что-что, сэр?
– Бритвенные лезвия. У вас их, случаем, нет?
– Ах, лезвия, – ответил он. – Пожалуй. Наверное, зависит от того, насколько они вам нужны, сэр.
И сейчас так везде: кто был ничем, стал всем. Ему бы, как социалисту, радоваться, но он что-то не радовался. Оруэлл снял шляпу – инстинктивный жест попрошайничества, – и достал из кошелька столько денег, что до войны хватило бы на полгросса[62].
– Вижу по вашему подбородку, сэр, что вы и в самом деле в нужде. – Лоточник наклонился к ящику, спрятанному под брезентом, и достал небольшую упаковку из двенадцати лезвий – американских, скорее всего краденых. – Премного благодарен.
Сдачу торговец оставил себе.
«Вот же свинья», – думал Оруэлл. Все торговцы – фашисты. Уходя от лотка, он поднял глаза и заметил три начищенных до блеска позолоченных шара[63]. Ага, здесь всегда что-нибудь водится. Он вошел и огляделся. Торговца, как обычно, на виду не было, хотя за занавеской в задней части звякнула чашка чая и шуршала газета. На полах лежали ряды рамочек для фотографий, а полки над ними были забиты всякой всячиной неопределенной ценности: ракушки, чашки с символикой королевской семьи в честь юбилея, ржавый дульнозарядный пистолет, корабли в бутылках и коллекция стеклянных пресс-папье, в одном из которых виднелся кусочек коралла. Они были редкими и заоблачно дорогими. Он взял пресс-папье и взвесил в руке.
– Что-то приглянулось, сэр? – спросил тощий старик с длинными седыми волосами, выйдя из-за занавески. – Вижу, приглянулось пресс-папье. Славный раритет, да. Юг Тихого океана, времен Кука, надо думать. – Продавец присмотрелся к нему. – А я вас помню – вы купили у меня женский блокнот. Во время блица, верно?
Дневник. Он вспомнил.
– Да, – сказал Оруэлл.
– Сейчас таких не найдешь.
Как и большинство старьевщиков, он выглядел слишком утонченным для такого места. То и дело сбивался с очевидно напускного простонародного говора. «Лишенный сана священник», – решил Оруэлл.
– У вас есть шнурки? – спросил он. – Постельное белье? Пижамы?
– Увы, нет. Нынче их никто не приносит – из-за дефицита и прочего. Зато у меня может быть другой славный блокнот. Поступил на прошлой неделе, вроде бы из какого-то разбомбленного дома в Челси. Так, посмотрим… Где-то здесь был. – Он принялся копаться на захламленной полке, отодвинув печальную коллекцию детских игрушек – поломанные детальки конструктора «Меккано», из которых уже ничего не соберешь, и довольно примитивную на вид настольную игру «Змейки-лесенки», судя по всему, сделанную из картона и клея.
– Нашел! – У блокнота были бордовая обложка и уголки с мраморным узором. – Не такой роскошный, как прошлый, но вы только пощупайте бумагу.
Оруэлл колебался. Наверняка цену задерут до небес.
– Прошу, сэр.
Он взял блокнот в руки. И в самом деле слишком качественный, чтобы строчить в нем записи или подсчитывать расходы.
– Надо думать, со времен до Великой войны. Такое качество. Я помню, что тогда можно было купить. Книги… красивые, не то что сейчас. Была у меня одна книга – вы бы видели переплет. Ручной, думаю…
