В те времена кафе еще не растеряло гламура и дурной славы времен своего величия, когда здесь каждый день собирались личности вроде Хемингуэя и Фицджеральда, чтобы пить и писать до умопомрачения и безумия. Уже в 1929-м они стали казаться пережитками прошлого, последними великими из эпохи, когда литературу еще не поставили под ружье в политических баталиях. Тогда мир был невиннее, размышлял Оруэлл, радостная свобода так и распирала изнутри – сейчас это и представить невозможно. Сегодня в кафе писателей не было – только группка шахматистов, молча увлеченных своим сражением, да официант, то и дело спешно наполнявший им стаканы.
Он взглянул на часы. На войне никто не приходит вовремя. За ним наблюдал официант.
– Encoredu café, s’ilvousplait,[81] – попросил Оруэлл.
Дожидаясь кофе, он рассеянно нащупал в кармане пальто заряженный пистолет – кольт 32-го калибра, который Хемингуэй, у кого он накануне брал интервью, выбрал для него из своего арсенала в номере «Ритца». По слухам, когда ушли нацисты, по городу стали шнырять французские агенты Сталина, при малейшей возможности убивая противников партии. Лица, заподозренные в троцкизме, как Оруэлл, до сих пор считались врагами. Он не убирал правую руку с пистолета. Ни в чем нельзя быть уверенным, особенно в таком кафе, которое почему-то казалось самым подходящим местом для убийства. К нему кто-то приблизился, и он сжал рукоятку.
– Мсье Оруэлл… – Это был человек старше его на десяток лет, высокий и худой, густые светлые волосы зачесаны назад, открывая заметно измученное лицо. Его выцветший серый пиджак и бледные черты придавали ему призрачный вид. – Юзеф Чапский[82]. – Он чуть поклонился.
– Мсье Чапский. Рад знакомству, – они говорили на французском.
– Кёстлер[83] говорил, вы англичанин, который поможет рассказать правду о Польше. Он присылал ваши статьи из «Трибьюн».
Подошел официант и принял заказ Чапского – при этом Оруэлл заметил намек на презрение в лице официанта, когда тот услышал польский акцент.
Чапский вкратце поведал о себе. Он служил солдатом в составе элитного польского полка, в 1939-м попал в плен к Советам и сперва находился в лагере у города под названием Старобельск, но позже был переведен в Грязовец.
– Вы жили в советском концлагере? – Оруэллу отчаянно хотелось знать, на что это похоже.
– Два года, да.
Когда в 1941 году немцы вторглись в Советский Союз, продолжал Чапский, его освободили и отправили на поиски восьми тысяч офицеров-сослуживцев, которые стали бы ядром новой антинацистской военной силы.
– В конце концов я их нашел – с пулей в затылке, сваленными в массовую могилу у деревни Катынь. Сейчас в других местах находят захоронения гражданских – чиновников, юристов, учителей, интеллигенции.
– В советских киносводках говорится, что их расстреляли немцы.
– А в немецких – что их расстреляли Советы.
Похоже, истина зависела от того, чьи операторы проходили рядом с массовыми захоронениями.
– Им стреляли в затылок, – сказал Чапский, словно это все решало. – У немцев не принят индивидуальный подход.
Оруэлл вспомнил, что рассказывал Артур Кёстлер: НКВД всегда стреляет жертвам в затылок. Так значит, это правда. Они действительно живут в век, когда такое возможно – истребить цвет целой страны во имя равенства и братства.
– У вас есть доказательства?
– Доказательства? Смотря что вы имеете в виду. Вы не найдете ни одного документа во всей Польше или Советском Союзе. Все уничтожено, сокрыто или переписано.
– Заметание следов.
– В мире есть огромная дыра, где Советы хоронят истину. Однажды ее разоблачат, но пока что достаточно знать, что мертвые не разговаривают.
– Я был в Барселоне.
– Кёстлер рассказывал. Это одна из причин, почему я вам доверяю. – Чапский открыл потертый чемодан. – Вы просили доказательство. Вот оно. – Он передал книжку, написанную на французском. – Только намеки на истину, рассеянные уцелевшие факты. Помогите опубликовать ее в Англии и Америке.
Это была скорее брошюра, чем книга, тонкая и некачественно напечатанная. Клей, державший страницы, давно рассохся и рассыпался, но на корешке еще можно было разобрать название: Souvenirsde Starobielsk[84]. Он проглядывал ее, слушая Чапского. Пролистывая даты, списки и истории очевидцев об ужасных зверствах, он тут же понял их необычайную важность. То, что эти неудобные факты уцелели, дорогого стоило.
– Я сделаю, что смогу.
Они проговорили еще с час, потом Чапский собрался уходить.
– И еще одно, мсье Чапский.
– Что угодно.
– Вы встречались с чиновниками в Москве. Вы когда-нибудь встречались со Сталиным?
Чапский поморщился при упоминании имени.
– Нет.
– Жаль. Все мои знакомые, кто с ним встречался, оказались дураками.
– Но я вам так скажу: без него в 1941-м немцы взяли бы Москву. Я в этом уверен.
– Великодушно с вашей стороны.
– Это правда. И этого достаточно[85].
Они пожали друг другу руки, Чапский ушел. Оруэлл провожал его взглядом, пока тот не растворился в толпе на улице. Странное ощущение – словно видеть пришельца из могилы, носителя воспоминаний, которые забыли стереть.
