Отель «Скриб», Париж, 30 марта. Он лежал в постели, курил и вспоминал события прошедшей недели, о которых расскажет в репортаже. Он преследовал тоталитаризм за Рейн, «до логова фашистского зверя», где ему стало плохо, пока артиллерия бомбила деревню, где стоял насмерть отряд СС. В горячке, в испарине, задыхаясь, кашляя кровью, он добрался до походного госпиталя в руинах Кельна – где врачи снова поставили ему диагноз «бронхит», – и затем вернулся в Париж.
Прерывистое тяжелое путешествие напомнило ему что-то из детства, и теперь он вспомнил что: бегство человечества из «Войны миров»[86]. Из окна грузовика-попутки он видел миллионы людей в движении: потерявших дом гражданских в лохмотьях, жаждущих отомстить своим мучителям; жалких военнопленных – грязных, заросших, изможденных, посаженных в огромные загоны из колючей проволоки, откуда, полагал он, многих в итоге отправят в огромные рабские трудовые лагеря на востоке. Тут и там попадались могилы, где падали замертво евреи и русские пленные во время маршей смерти. В местных деревнях отворачивались от несчастных беженцев, кто-то даже издевался, плевал на них. Всюду встречались дорожные заграждения и пробки, разрушенные дороги были забиты сгоревшими танками и машинами; он предполагал, что от Рейна до Марна не осталось ни одного целого моста и едва ли от Сталинграда до Брюсселя найдется город, чей центр не превратили в груду щебня. Лондон еще легко отделался, понял теперь Оруэлл. И вдруг подумал: если бы в 1925 году он предсказал, что мирную и цивилизованную Европу ждет такое разорение – что она превратится в развалины, на которых правят ненависть, всеобщее недоверие и жажда мести, – то его бы, скорее всего, заклеймили сумасшедшим.
Добравшись до отеля «Скриб», он достал печатную машинку, чтобы составить послание Астору. «Пройти по разрушенным городам Германии – значит усомниться в будущем цивилизации», – напечатал он. Впервые он не был уверен, что доживет до восстановления мира. А если мир и восстановят, возможно, все повторится вновь – ведь память людей так коротка.
Он уже не кашлял кровью, но горячка не спадала. Болезнь, вроде бы побежденная четыре года назад, снова собирала силы для атаки. Он достал из рюкзака документ, подготовленный до отъезда из Англии на случай, если фашистский снайпер не промажет во второй раз, – «Для моего литературного душеприказчика». Но теперь он знал, что истинный враг все это время находился внутри. Он сделал несколько правок, потом бросил страницы на пол. Этого жалкого списка маловато, чтобы остаться в памяти людей, особенно если Варбург так и не найдет бумагу для «Скотного двора».
«Скотный двор»! В Европе он чуть не забыл о своей небольшой книжке – так долго она шла к публикации. Мысль о ней взбодрила. После стольких лет он наконец нашел стиль, который ему нужен, – впервые смог написать о политике, не пожертвовав творческими задачами. Книга обречена на успех. Он не позволит себе умереть сейчас, когда победа так близка.
Он заставил себя подойти к раковине, отсчитал восемь таблеток сульфапиридина M&B (чтоб разбомбить эти чертовы бактерии в пыль!) и запил водой, отказываясь смотреться в зеркало. Пока он там стоял, пошатываясь, раздался стук в дверь. Он открыл, держась за край раковины, и обнаружил посыльного отеля, протянувшего начищенный поднос с телеграммой. Писали из «Обсервера» – наверняка это Айвор Браун, редактор, интересуется, где же его репортажи.
Оруэлл аккуратно вскрыл телеграмму, отложив конверт на будущие черновики. Она действительно была от Брауна, но не по работе. В ослабленном состоянии пришлось перечитать три раза, чтобы осмыслить простое, но ужасное послание: «АЙЛИН УМЕРЛА».
Той ночью он то погружался в горячечный сон, то вырывался вновь. Разум достраивал простой факт из короткой телеграммы: она умерла под ножом хирурга, скорее всего, из-за сердечного приступа после анестезии. Ей было всего тридцать девять. Ворочаясь в душном номере, он видел Айлин на каталке – как ее везут по больничному коридору длиной в милю, как она мирно улыбается ему. Затем она оказалась на тонущем корабле, уходила все глубже в зеленую воду, смотрела на него, но он ничем ей не помогал. В ее глазах не было укора, но оба знали, что она там, потому что он – тут…
Только через два дня он попал в Ньюкасл и на похороны, а теперь, вернувшись в Ислингтон и передав Рикки под опеку Коппов, он наконец просмотрел письма, которые Гвен забрала из больничной палаты Айлин.
«Дорогой, твое письмо пришло этим утром… Я печатаю в саду. Разве не чудесно? Ричард сидит в новенькой коляске, голенький, без штанов, разговаривает с куклой. Я купила ему и манеж, и высокий стульчик, и грузовик – причем за ужасную сумму денег. Пришлось тут же заставить себя забыть цену, но, по-моему, важно, чтобы у него был свой грузовичок…»
Он было заплакал, но взял себя в руки и читал дальше. Смотреть в лицо правде – вот что должен делать человек.
