Во дворе паба стояли качели и горки, и после еды Сьюзан повела Ричарда поиграть перед тем, как пойти домой и уложить его спать. Оставшись один, Оруэлл взял еще пинту и вышел на солнышко, посмотреть на них и перекурить. За зелеными столиками в тени платанов погодой наслаждались целые семьи – иногда сразу три поколения, – посмеиваясь радостному визгу детишек в песочнице. Он следил, как молодые матери – девушки восемнадцати-девятнадцати лет – вручали малышей девочкам лет тринадцати-четырнадцати, и те играли с ними как с куклами. Другие – лет шестнадцати-семнадцати, с густым слоем макияжа, – попивали газировку и строили глазки парням сурового вида на улице за оградкой. «Вот и вся их жизнь как на ладони», – думал он: родиться, расцвести в недолгий период красоты и сексуального желания, в тридцать достичь среднего возраста – и к сорока раздаться в бабуль, одержимых сплетнями и азартными играми.
Но вдруг он осознал: несмотря ни на что, им не нужны Ласки или фон Хайек, чтобы учить их, как жить. Не нужны книжки от Голланца, чтобы страдать и приближать революцию и дни вечного счастья. Их любовь друг к другу, удовольствие от простых радостей жизни, их природное недоверие к власти – все то, что обещали революционеры, пряча за громкими словами вроде «братство», «равенство» и «демократия», – появляются сами по себе. Люди тянутся к счастью так же, как цветок тянется к свету, как шахтер поднимается на поверхность в конце каждой смены.
В Уигане это казалось ему слабостью, примером политической инертности. «Вот бы сделать их сознательными», – думал он. И только сейчас понял, как ошибался. Только сейчас видел, что они собой символизировали. Это рабочие – а не менеджеры или интеллектуалы – хранят истинный человеческий дух в самых своих костях. Им достаточно просто выживать – что они делают и так, – чтобы передавать этот дух до лучших времен. Если и есть надежда на будущее, то вот она, перед ним.
Он опустошил стакан, встал и позвал Сьюзан. Им еще предстояли сборы. Остров ждал.
Джура, май 1946 года. Путешествие почти закончено. Оно заняло почти два полных дня: на метро из Ислингтона до Паддингтонского вокзала, с тяжелыми багажом и припасами; на ночном поезде – в Глазго; из Прествика на древнем самолете «Скоттиш Эйрвейс Рапид» – до Айлы; машиной и паромом – до Крейгхауса; затем еще тридцать километров по кочкам болотистых проселков на почтовом фургоне, который на Джуре заодно служил такси. Выбраться из машины оказалось гораздо труднее, чем забраться. Он то опускал голову, то выворачивал, поставил сперва левую, потом правую ногу на залитый дождем гравий фермы Флетчеров, а потом уперся локтями, словно акробат, выбирающийся из ящика. Задержавшись передохнуть и наполнить легкие чистым островным воздухом, он услышал хруст шагов по гравию и повернулся к своей новой домохозяйке, Маргарет Флетчер.
Та невольно отшатнулась на полшага и, словно машинально, прикрыла рот рукой.
– Вам же рассказали, какая здесь жизнь? – спросила она.
Он непонимающе посмотрел на нее, отметив только, что ее акцент английский, а не шотландский. Это была высокая и слишком утонченная женщина, чтобы жить в такой глуши, даже будучи женой лэрда.
– Ближайший врач – на Айле, – продолжила она. – У нас даже телефона нет.
– Миссис Флетчер? Эрик Блэр. Здравствуйте, – даже его голос казался слабым. – У меня был ужасный грипп, но я уже выздоровел. – Он видел, что она ему не верит.
– Тяжелая поездка для нездорового человека.
– Зато я уже почти на месте.
– Ну, пока что вы в Ардлуссе. Боюсь, Барнхилл – еще в десяти километрах по этой дороге. – Она показала на мрачные голые холмы. – Заходите, выпейте чаю, мы все обсудим. Вас подвезет кто-нибудь из работников.
– Не хотелось бы никого утруждать.
– Здесь нельзя жить, не утруждая соседей, мистер Блэр.
Заморосил дождь. Пока они забрали пожитки из кузова, расплатились с водителем и вошли в дом, дождь уже перерос в ливень и хлестал чуть ли не горизонтально.
Конец июля. По плану он должен был закончить черновик к концу осени, но, как только оказался на острове, понял, что это невозможно. Война, смерть Айлин, воспитание Рикки и запойное написание статей, в которое он окунулся, чтобы заглушить боль 1945 года, не оставляли ему времени ни на что, кроме как копить силы и поддерживать в себе жизнь, будто он какая-то медуза. Когда силы наконец вернулись, его уже захватили радости, которые дарили идеальное лето и общество множества приглашенных гостей – словно второе чудесное детство. Он чувствовал себя Гулливером на острове – рыбачил, занимался огородом, стрелял кроликов, резал торф и часами напролет читал Рикки вслух или играл с ним. Хотелось, чтобы это длилось вечно. Затем однажды за завтраком по радио объявили о смерти Уэллса.
