— Ну, Макс, — протянула она, качнув головой. — Ну ты даёшь. Соколов у нас, между прочим, мастер спорта по стрельбе. Как ты его так уделал? А?
— Повезло, — хмыкнул я и улыбнулся.
Она тоже улыбнулась, чуть прищурилась. Она, несомненно, была рада тому, что всё именно так повернулось.
— Молодец. Проучил. Так и надо. Он не обеднеет. А в следующий раз, может, поостережётся языком чесать перед людьми. Не в ту сторону понесло, вот и обделался.
Пока мы разговаривали, взгляд зацепился за Мордюкова. Тот бродил по берегу, тяжело, с раскачкой. В одной руке болталась бутылка водки, пистолет у него таки отнял кадровик. После стрельб — не вернул.
— Я сейчас, — тихо сказал я Оксане. — Надо с шефом перекинуться парой фраз.
Она только кивнула, будто все поняла, хотя про свёрток знать никак не могла.
Я догнал полковника ближе к зарослям у воды. Он не обернулся, хотя шаг сбавил, видно, услышал. Я подошёл и медленно зашагал рядом, наконец, выдержав паузу, сказал почти шутливо:
— Семён Алексеевич, а что это вы сегодня невесёлый?
Он остановился. Посмотрел на меня как-то особенно. Не зло, не раздражённо — просто тяжело. В лице всё сжалось, как у человека, у которого давно не спрашивали, как он сам.
— Яровой, — сказал он с выдохом, — вот честно… не до тебя сейчас…
Я не стал обижаться, но и не отступил.
— Я по делу, — сказал спокойно. — У нас, насколько знаю, освобождается место в УГРО.
Он не ответил, ждал продолжения. Смотрел вбок, будто сквозь меня.
— Оксана Геннадьевна согласна меня взять, — продолжил я. — Я хочу в розыск. Опером. Не на бумажной работе сидеть, а реальные дела делать.
Он промолчал, только слегка кивнул, не сразу, как будто обдумывал. Потом повернулся ко мне и посмотрел прямо в глаза:
— Опером?
Я кивнул в ответ.
Он снова задумался, поглядел куда-то сквозь меня, как человек, которому внезапно что-то напомнили. В глазах у него на мгновение мелькнуло что-то странное — то ли сожаление, то ли старое воспоминание, которое не просили вытаскивать, а оно вылезло само.
— Опером… это хорошо, — пробормотал он, тоже будто бы и не мне. — Одобряю.
Сделал паузу. Кивнул, уже увереннее, но всё равно как будто чуть в сторону — не мне, а кому-то за спиной. Словно там стоял призрак, тень того, кого здесь давно уже потеряли.
— Знаешь что, Яровой. А ты пиши рапорт на перевод прямо завтра. Я все подпишу.
Он сказал это спокойно, с тем видом, как будто ещё минуту назад сомневался, а сейчас внутри что-то щёлкнуло. И наконец он все решил.
— Пошли они все в жопу… — добавил он.
— Кто? — спросил я, удивленно вскинув брови.
— Да неважно, — махнул он рукой.
Но было видно — не просто махнул. Что-то его съедало. Хотел выкинуть из головы, но не получалось. Лицо сделалось напряжённым. Он открыл было рот, потом закрыл, сделал пару шагов по песку и всё-таки заговорил, не глядя на меня.
— Да тут… кому-то ты, видно, дорогу перешел. — он остановился и снова повернулся ко мне лицом. — За тебя узнавали. Спрашивали. Просили… ну, мягко скажем, задвинуть. Из органов.
Я сразу напрягся. Внутри кольнуло. От злости.
— Кто именно? — тихо спросил я.
— Неважно, — отмахнулся он. — Забей. Сам не знаю, что несу. Водка, жара. Выдумается же…
Сказал это, будто надеялся, что я действительно тут же все забуду. Я промолчал, но решил пока не давить на начальника. В целом, и так все понятно… Кто и зачем. Мордюков тем временем снова заговорил. Голос стал тише, но в нём появилась особая тяжесть, как у человека, который наконец решился сказать то, что давно сидело внутри.
— Не тот сейчас опер пошёл… Не тот… Вот раньше — были люди. Особенно один.
Он замолчал. Я ждал. Потом он продолжил:
— Майор Малютин. Но погиб он. Потому что… потому что его предали.
Опустил взгляд. Сжал пальцы на бутылке.
— Кто предал? — выдохнул я, весь обратившись в слух.
— Там… один летёха, зелёный совсем, был с ним на задании, — проговорил он, глядя куда-то мимо, будто видел всё заново. — С виду — нормальный пацан. Не глупый, ответственный. А как запахло жареным… обосрался. Испугался. Необстрелянный, сырой ментёнок. И он сбежал. С единственным на двоих автоматом…
Я молчал. Смотрел в его лицо. Там было всё: злость, бессилие и память. Такая, которая не стирается, сколько ни пей.
— В тот момент, когда всё висело на волоске, — глухо продолжал Мордюков, — Лютый остался с бандюками один на один.
Полковник опустил глаза, чуть покачал головой, будто самому себе не верил.
— Всю жизнь потом этот летёха вспоминал… Не забывал…
Снова поднял руку с бутылкой, сделал долгий глоток. Потом выдохнул медленно, провёл рукавом по лицу. Плечи его устало осели, взгляд стал мутным и каким-то отрешенным. Но не от алкоголя — от воспоминаний, от того, что в нём так долго сидело и сейчас всплыло, как дохлая полуистлевшая рыба из ила.
Он посмотрел куда-то в сторону, за горизонт, и тихо продолжил:
— Этот летёха, конечно, когда убежал, все же вызвал подмогу. Как смог, по рации. Но это не… Малютина уже не спасли.
Он не смотрел на меня. Просто замолчал. И в этом молчании был тяжкий груз.
