И в тот момент у меня в голове всплыли звуки — выли сирены на подходе к заброшенному заводу. Я тогда ещё удивился, как быстро подъехали машины, когда умирал. Думал, Пал Палыч организовал.
Оказывается — нет. Это был он. Этот самый испуганный рыжий летёха. Эх, Сёма, Сёма… Это тебе не кадровичку за коленку лапать…
Мордюков покачал головой, будто не хотел рассказывать дальше, но слово уже вырвалось, и удержать остальное стало невозможно.
— Нашли мы его… — сказал он хрипло. — С простреленной головой. Но, сука, сколько он их забрал с собой… Вокруг кровищи, трупов. Настоящий бой.
Он замолчал, вытер подбородок, сглотнул.
— Кто его убил? — тихо спросил я.
— Да хрен его знает. Слишком много тогда было тех, кто хотел. Он тогда говорил, что кого-то разрабатывал, фамилию не называл…
— А этот летёха… это были вы?
Он взглянул на меня внимательно, долго — и молча кивнул. Без слов. Просто горько подтвердил. Признался…
— Всю жизнь, представь себе, камень ношу… Никак не сброшу…
Я уже это понял и сам. Но всё равно нужно было услышать.
Мордюков снова приложился к бутылке. Уже без паузы.
— И вот спрашиваешь… почему именно сегодня вспомнилось?
Он не закончил вопрос, не ждал ответа. Сам перевёл дыхание, полез в карман. Достал свёрток. Что-то завернутое в кусок ткани.
— На, смотри, — сказал он.
Я взял.
Разворачивал медленно. Чувствовал, как сердце начинает бешено колотиться. Края ткани разошлись. Я увидел и остолбенел.
То, что лежало в моих ладонях, было настолько неожиданно теперь увидеть, что в первый момент я даже не поверил глазам.
Этого я не ожидал. Ни при каком раскладе. С минуту я просто стоял и смотрел на свои ладони. Чем дольше я смотрел, тем сильнее чувствовал, как внутри всё сжимается.
Мордюков стоял рядом, не замечая уплывающих секунд и потому не задавая вопросов. Тяжело вздохнул, хрипло крякнул и приложился к бутылке. Потом сказал, не глядя:
— Тут, понимаешь, на днях… в бильярдной… подходили ко мне. Улыбались, спрашивали, узнавали. Всё про тебя. Кто, что, откуда. Хотели, чтоб я тебе на старте палки наставил. По надуманным предлогам. Чтоб ты ни туда, ни сюда.
Он посмотрел на меня внимательно. Взгляд стал резким, цепким.
— Не знаю, что ты там наделал. И знать не хочу. Не скажу, кто подходил — не обижайся. Люди серьёзные. Но зацепил ты их сильно.
Он бросил взгляд в сторону воды, снова хмыкнул и добавил уже спокойней:
— Я тебе подпишу рапорт… Пошли они все… Уже предал одного… На всю жизнь хватило…
Я хотел что-то сказать, но в этот момент в кармане завибрировал телефон. Достал, посмотрел — Аля.
— Алло, Макс? — голос был сбивчивый, она говорила быстро, я чувствовал — дрожит.
— Слушай… беда. Сегодня, когда я уходила с работы, Грач ещё остался. Один. Я только отошла от спортзала, подъехал джип. Из него вышли трое.
Она сделала паузу.
— Я видела, под пиджаками у них пистолеты. Они зашли внутрь.
У меня внутри всё сжалось. Слово само вылетело:
— Чёрт… Ты где?..
— Сейчас я… я тут, у спортзала, — продолжала она. — В кустах сижу. Прячусь. Наблюдаю. Пока тихо.
— Сваливай, — отрезал я. — Немедленно. Вали оттуда к чёртовой матери как можно дальше. Я сейчас приеду.
— Макс, а как же…
— Я сказал — вали! Я разберусь.
Сбросил вызов. В голове уже собиралась схема дальнейших действий.
Я развернулся и зашагал быстрым шагом, в голове уже крутился маршрут, как и откуда подъехать, сколько времени это займёт.
— Эй, Яровой! Ты куда? — крикнул мне вслед Мордюков. — А удостоверение вернуть⁈
Я на ходу обернулся, почти не сбавляя темпа, крикнул через плечо:
— Семен Алексеевич, можно я его оставлю? Как амулет. Как талисман. Я вам обещаю, я с этого опера… пример брать буду!
Он махнул рукой жестом уставшего человека, который и не удивлён, и не против, и уже всё сказал, что хотел.
— Забирай, — отозвался он. — Если правда как амулёт…
В кармане у меня было то самое, что он мне дал. То, что было завёрнуто в окроплённую кровью тряпицу. Особенная вещь — почти ничего по весу, но такая весомая по своей сути.
Моё старое служебное удостоверение.
На плотной красной лидериновой обложке, стершейся по краям, ещё виднелся золотистый герб. Корочка прогнулась, в ней — сквозное отверстие. Ровный, будто обожжённый край пробоины. След от пули. Она вошла под гербом, пробила обе половинки и застыла в теле того, кто его носил.
В ксиве — вклеенная карточка. Старое, выцветшее фото. На нём я.
Точнее, он. Малютин Максим Сергеевич. Старший оперуполномоченный.
Глаза живые и дерзкие. Упрямый подбородок. Лицо без улыбки, но открытое.
На самой карточке, по краю, расползлось тёмное пятно. Кровь. Впиталась в бумагу, подсохла, потемнела. Теперь она была цвета старой ржавчины.
Моя кровь. Тогдашняя.
Я держал корочку в руках и чувствовал, как по спине медленно идёт холод. Не от страха. От осознания того, что это не просто документ. Это след. Напоминание. Это я.
И теперь оно со мной.
Я добрался до нашей площадки, где вокруг столиков продолжали гудеть и шататься туда-сюда поддатые сослуживцы.
