Я невозмутимо стоял и слушал его нравоучения, но краем глаза успел заметить, что монитор его компьютера повёрнут так, что с моего места его содержимое прекрасно видно. На экране была какая-то игра, что-то вроде пасьянса «Косынки» или ещё каких-нибудь «трёх в ряд», а вовсе не служебная переписка или приказ по личному составу. Зуев тоже это заметил, нервно щёлкнул мышкой и свернул окно игры, бросив на меня быстрый и недовольный взгляд.
— Так я как раз к вам и шёл, — ответил я ему спокойно и уверенно. — Сегодня последний день на больничном, а завтра уже на работу, с утра выйду.
— Много болеешь, Яровой, — наставительно и сухо проскрипел он, глядя на меня чуть исподлобья. — Не с того службу начинаешь. Вот где твои тетради по служебной подготовке, а? Я тебя предупреждал, не будет занятий записанных, законспектированных — рапорт на тебя накатаю. Инициирую проведение служебной проверки со всеми вытекающими…
Но договорить ему не удалось. Я невозмутимо достал из папки две тетрадки и положил их прямо перед ним на стол. Зуев осёкся, с недоверием и удивлением глянул сначала на меня, потом на тетради, нацепил очки, придвинул поближе листок с распечатанным планом занятий и начал быстро и сосредоточенно листать страницы. Он явно надеялся найти хотя бы какой-нибудь недочёт или ошибку, хоть что-то, к чему можно придраться.
Но ничего не нашёл. Тетради были заполнены аккуратно, безукоризненно и полностью соответствовали его распечатанному плану занятий, которые скинул нам главк. Он с раздражением потёр нос, словно эта безупречность моих конспектов была личным оскорблением для него.
— Это точно твои тетради? — проговорил он неохотно, явно не зная уже, к чему бы ещё прикопаться. — Больно уж почерк у тебя ровный и складный.
— Конечно, мои, — ответил я с невинной улыбкой, показывая ему на прошивку листов. — Вот прошитые, пронумерованные, подписи мои везде стоят. И на обложке написано: «Лейтенант внутренней службы Яровой Максим Сергеевич». Просто я старался, товарищ подполковник. Выводил каждую буковку, аккуратно. Я же знаю, что конспекты по теоретической подготовке — это самая важная часть нашей службы.
— Ёрничаешь? — проговорил он, но уже без особой уверенности, скорее по привычке.
— Да нет, Владимир Ильич, просто стараюсь, — снова ответил я спокойно. — Кстати, мне тут сказали, можно уже рапорт писать на перевод в розыск.
— Завтра выйдешь и напишешь, — недовольно проговорил подполковник.
— А можно сегодня? А то Семен Алексеевич спросит — ну что Яровой, написал рапорт? А я тогда что отвечу?
Он посмотрел на меня задумчиво и недоверчиво, как-то оценивающе, словно пытался просчитать последствия моего перевода в уголовный розыск. Затем неохотно пошарил по столу, протянул мне чистый лист бумаги и пробурчал:
— Завтра ты на работу выходишь, а сейчас ещё больничный у тебя. Какой тебе перевод прямо сейчас?
— Так я завтрашним числом и напишу, — пожал я плечами, уже доставая ручку и придвигая листок ближе.
Он нехотя махнул рукой и указал на бумагу:
— Ну, пиши тогда. Пиши на имя полковника Мордюкова, 'с предложенной должностью старшего оперуполномоченного отдела уголовного розыска ОМВД России по Заводскому району согласен. Дата, подпись.
Я быстро и аккуратно заполнил рапорт, подписал его и отодвинул обратно к Зуеву. Он взглянул на листок без особой радости, словно уже представлял, как этот рапорт ляжет к нему на стол, и он, хочешь — не хочешь, вынужден будет дать делу о моем переводе ход. Но спорить с Мордой он явно не собирался.
Потом я, как бы вспомнив ещё что-то, почесал ухо и задумчиво добавил:
— А ещё мне там Оксана Геннадьевна сказала, вроде, на полиграф надо записаться заранее. Говорят, не сразу всё это делается, а по графику.
Зуев снова выдохнул раздражённо, взял какой-то толстый журнал, полистал страницы и задумчиво посмотрел в свои записи, явно ища свободные даты и время. Полиграф надо было проходить в медико-санитарной части главка, это была обычная процедура при переводе сотрудников, особенно если речь шла о вышестоящих должностях или предполагающих доступ к гостайне.
— Ладно, завтра с утра и пройдёшь полиграф, — с явной неохотой проговорил он наконец. — С утра в медсанчасть, там в кабинете психолога и спросишь, где полиграфолог. На десять утра у тебя будет тестирование. Быть как штык, понял?
Он вдруг заговорил со мной уже более охотно, без привычного своего раздражения, словно я, наконец, сделал что-то правильное и перестал ему мешать. Может, мне это и показалось, но в его голосе и поведении теперь сквозило какое-то облегчение, будто ему только что сняли с шеи тяжкий груз.
Я даже задумался, почему в нём произошла такая перемена. Но здесь, конечно, уже ничего не выяснишь.
— Ясно, Владимир Ильич, — сказал я, взяв папку со стола. — Разрешите идти?
— Иди уже, — коротко буркнул он, отмахиваясь от меня рукой и снова глядя в свой монитор.
Я вышел из кабинета, захлопнув за собой дверь. В голове мелькнула мысль, что Зуев явно не в восторге от моего перевода в розыск. Но это были уже его проблемы, а не мои.
