Старший конвоя, седоусый лейтенант, сел впереди, на пассажирское место рядом с водителем. Мужик уже в возрасте, с морщинами у глаз, будто вечно прищурен. В голосе всегда слышалась хрипотца, в движениях сквозила неторопливая, немного усталая основательность. При нём был не только пистолет, но и автомат Калашникова — по инструкции полагалось для серьёзных случаев.
За рулём сидел старший прапорщик, тоже немолодой, с широкой грудью и крепкими руками, какие бывают только у тех, кто всю жизнь крутил баранку. У него табельный макаров тоже имелся на поясе, но главная его обязанность — машина и дорога.
Впереди автозака встал легковой «Форд» с синей полосой и проблесковыми маячками на крыше. Группа сопровождения на легковушке традиционно шла первой: автоматчик на переднем сиденье, водитель с пистолетом. Так положено, сопровождать, если этап шёл дальше пятидесяти километров, как сегодня.
Сирены заголосили в унисон, синие вспышки вырезали дорогу, отделили из потока машин. Колонна выкатила на проспект, вклинилась в плотное движение, и вся остальная река транспорта послушно остановилась, пропуская. По инструкции этап не имел права останавливаться: ни на красный свет, ни на «уступи дорогу». Единственное, что могло сбить этот ритм — непредвиденный шлагбаум железнодорожного переезда или авария.
Лейтенант поёрзал на сиденье, снял фуражку, провёл ладонью по седым усам и хмыкнул:
— Опять начальство с утра мозг вынесло. Мол, журнал не так заполнил… Крючкотворы хреновы.
Старший прапорщик, не отрывая глаз от дороги, усмехнулся:
— Да ты что, Саныч, первый день служишь? Начальство живёт в своём мире. Им важно, чтоб по бумаге сошлось. А что у нас тут руки в мазуте, нервы — в хлам, это их не касается.
— Ну, хоть машину нормальную дали, — продолжил лейтенант. — А то на старом «ГАЗоне» коробка хрустела, сцепление — как гиря. Спина уже отваливалась.
Машина шла по проспекту, синие огни маячков играли в стёклах.
— Я тут на днюху к другану ходил, — травил байку прапорщик, барабаня пальцами по рулю.
— Ну, — кивнул лейтенант, — и что?
— Мужик он, вроде, с головой, но голове у него хозяин — другое место. Думает не той головой, понял?
Лейтенант усмехнулся:
— Ну дык, классика. Без баб куда ж. Все беды от них и без них никак.
— Точно, — согласился прапорщик. — Короче, сидим мы с моей у них на его юбилее в гостях. Звонок ему на мобилу — типа, срочно на работу надо. Он там то ли завхоз на автобазе, то ли начальник склада. В общем, без него якобы всем труба.
— Ну-ну, — лейтенант поправил ус. — Большая шишка, выходит.
— Да какая шишка, — махнул рукой прапорщик. — Я ему говорю: «Слышь, братан, мы у тебя в гостях, а ты сваливаешь?» А он кепку на башку, куртку на плечи и слинял, мол, скоро буду, выпить не успеете. Жена его как завелась — сидит, тарелку вилкой скребёт, аж фарфор трещит. Глаза злые. И заявляет вдруг мне: «Федя, он к бабе ушёл? Скажи мне правду, ты ведь его друг».
— Вот оно как, — ухмыльнулся лейтенант.
— Ага. Я ей: «Ты что, Тамара, он же честный, как стёклышко». А она мне: «Да с Юлькой он, с соседкой нашей, переглядывается. Вот стопудово к ней рванул».
Лейтенант захохотал:
— Женская логика…
— Ага, — прапорщик продолжил. — Я уж и отговаривал её, и заливал: «Какая Юлька? Он же мужик семейный, совесть знает». А она ни в какую: «Пошли проверим и всё тут, мол, мне она, курва такая, не откроет, а ты соседом прикинешься». Ну я что — ладно. Куда было деться? Вышли на площадку. Звоню в дверь. Слышу, шорох за дверью. Открывает эта Юлька, в халате, причём халатик как-то наспех запахнут. Груди руками придерживает, завязочки болтаются. Щёки красные, дыхание сбившееся.
— Ого, — лейтенант усмехнулся, — картина маслом.
— Вот именно. Тамарка сразу в бой: «Где мой муж⁈». Влетела в квартиру, туда-сюда носится, заглядывает в комнаты. А я краем глаза вижу — окно настежь. Двенадцатый этаж, ёпта. И тут она: «Федя, выгляни, посмотри за окошком, я высоты боюсь. Не там ли мой кобелина прячется?».
— Ну и? — лейтенант подтянулся ближе.
— Ну я выглядываю… мать честная! Друган мой в одних трусах прилип к стене, на карнизе вжался, пальцами держится. Морда белая, глаза умоляющие. Сказать ничего не может — боится выдать себя. Ну, ясен пень, я окно закрыл и говорю Тамаре: «Нет никого».
Лейтенант аж прыснул от смеха:
— Ну, спас его?
— Спас, как же, — хохотнул прапорщик. — Ты подожди, это ещё не соль! Только я это сказал, а халатик у Юльки как-то сам по себе распахнулся, оголяя самые интересные места. И она такая, выдохнула: «Как — нет⁈» Брыкс! И в обморок навернулась!
Летёха ржал так, что аж слёзы выступили. Утирал усы, хохотал и сипло выдавил:
— Ну, а что твой друган? Не убился?
— Да что ему сделается, коту мартовскому, — отмахнулся прапорщик. — Запустил я его обратно через окошко. Ну, скандал, крики… И что думаешь — так и живёт с женой, как и жил. Крепкая у них семья. Никакая Юлька её не разобьёт, — он сам нервно хохотнул, будто завидовал.
— Глянь, — лейтенант кивнул на дорогу, глаза его тут же прищурились.
