Это был спектакль, моя придумка. Я надеялся, что притворная болезнь заставит их перевести меня куда-то, сменить барак на другое помещение. А там — вдруг подвернётся шанс на побег. Но номер не прошёл. Никто ухом не повёл, глазом не моргнул. На моё «плохо» всем было наплевать.
— Притащить его? — спросил один из автоматчиков у старшего.
Тот покачал головой.
— Нет. Пускай доктор сам пройдёт вглубь. Всем к дальней стене, живо!
Моих сокамерников загнали в угол. Автоматчики выстроились полукругом, а доктора отправили ко мне.
Я слышал его участившееся дыхание. Хоть он теперь и выглядел не измученным пленником, а холёным, чистеньким, но мерзким докторишкой, таким, что годами сидят на взятках и харчах с чужой беды, все равно в каждом его шаге проступала неуверенность. Трус — он и есть трус.
Когда он приближался, его спина сутулилась все больше, взгляд забегал. Та уверенность, с которой он вошёл, таяла на глазах. И чем ближе подходил, тем сильнее мелкая дрожь пробивалась в его движениях.
Он чувствовал, что здесь, в бараке, он уже чужой. Нет, не так — он тот, кого люто ненавидят. Даже мажорчик, этот хлыщ, что всегда держался особняком, теперь кидал в его сторону ядовитые взгляды наравне со всеми.
Евгений Петрович наверняка предполагал, что стоит только охране отвлечься, его порвут на куски. Он не ошибался. Каждый из сидящих в бараке был готов ударить его. Люди озлобились, обессилели, отчаялись. И если бы судьба дала возможность — вряд ли бы удержались.
Врач подошёл ко мне. Я всё ещё лежал на нарах, только приподнялся на локте, стянул рубаху с плеча, кашлянул нарочно пару раз, да так, чтобы гулко отозвалось под дощатым потолком. Евгений Петрович тут же дёрнулся, торопливо вытащил из кармана халата медицинскую маску и натянул её на лицо. Боится, падла, печётся за своё здоровье и жизнь. Эх, жаль, что я на самом деле не болен — накашлял бы на него, одарил бациллами, чтобы жизнь мёдом не казалась.
Тот подошёл ближе, нагнулся ко мне со шприцем. Я лег так, чтобы его фигура загородила мое лицо, и автоматчики не видели шевеления.
В это время Ольга сцепилась с Лизой — чётко как мы договорились. Немного поругаться, без фанатизма, чтобы отвлечь охрану. Вот они и спорили: перебрасывались колкими словами, чуть ли не толкались, так что у автоматчиков все внимание переключились на них.
— Я же просила здесь не складывать свои носки, ты что думаешь, блондинка, розами пахнешь?
— Ой, да ты…
Я прошептал тихо, еле слышно, так, чтобы только врач различил:
— Послушай, эскулап… я из полиции. И когда-нибудь я отсюда выберусь. Сам понимаешь, что без крови не получится. И когда вырвусь… первым я доберусь до тебя. Слышишь?..
Его глаза расширились. Он едва не выронил шприц. Взгляд забегал. Я видел, что сейчас он может отпрянуть, да ещё заорет, что ему угрожают. Но я ухватил его за полу халата, резко подтянул к себе, закашлялся, будто просил помощи.
— Тихо-тихо, — прохрипел я, одними губами, но он услышал. — Спокойно, док. Ты ещё можешь всё исправить. Помоги нам сбежать — это зачтётся тебе. Обещаю.
— Я не могу… нет… как? — забормотал он сбивчиво, замотал головой.
— Эй! — рявкнул стоявший у двери старший охранник. — О чём там переговариваетесь? Не положено!
— Ни о чём, — торопливо сказал врач, ощупывая мой лоб. — Я спрашиваю про симптомы пациента. У него действительно лихорадка.
— Я сказал: не положено! — ещё раз гаркнул старший. — Делай укол — и уходим!
— Но я же врач… Да-да, конечно, — забормотал Евгений Петрович, кивая так часто, что маска съехала ему на подбородок. — Сейчас, сейчас.
Он воткнул мне иглу в руку и начал вводить вещество. По телу сразу разлилось уже знакомое тепло, с покалыванием тянулось по венам, будто кто-то подлил в кровь горячего. Я сжал зубы, выдержал укол и продолжал кашлять, глядя на него снизу вверх. А он уже отводил глаза, боялся встретиться со мной взглядом.
Препарат действовал уже не так, как прежде. Если раньше накатывал, будто на голову вылили ведро ледяной воды. Резкий удар, мурашки по коже, искры в глазах, — то теперь всё было иначе, и мне почти не нужно было притворяться. Организм привыкал. Реакция стала спокойнее. Нет, бодрил он всё равно, и после укола я чувствовал в себе силу, прилив энергии, будто жилы налились током, мышцы готовы рвать врага. Но ненадолго. Час, может, два. Сколько именно — проверить возможности не было. Не стану же я бегать кругами по бараку или затевать драку с сотоварищами, чтобы выяснить предел своих «сверхспособностей».
Когда Евгений Петрович склонился надо мной, прикладывая ватку к плечу, я тихо прошептал, губами едва шевельнув:
— Слушай сюда, эскулап. Завтра я буду лежать так же. Ты принесёшь мне ампулу этой дряни, что всем колешь, и шприц. Дополнительную ампулу. Понял? Или я тебя достану… Когда выберусь.
Он дёрнулся, замотал головой, прошептал жалко:
— Я не могу… они все под строгим учётом… я не знаю… я…
— Хватит базарить! — снова рявкнул старший. — Всё, закончил? На выход!
