Мы миновали камни, и течение стало тише. Нам удалось перебороть реку. Первым на берег выбрался Ворон. Захрипев, вытащил за руку деда. Тот обессилел так, что, когда добрался до мелководья, просто упал на колени, а дальше лишь самую малость прополз, чтобы не смыло снова, и рухнул, не в силах подняться.
Оля выбралась сама, хватая воздух рваными глотками. Я тоже, откашлявшись, вылез на берег, весь в синяках от ударов о камни. Водоворот приложил меня знатно.
И почти одновременно с нами Евгения вытянула на сушу дрожащего, перепуганного мажора. Отпустила его, Костя рухнул. Он лежал на камешках, вытаращив глаза, и только сипел, не в силах произнести ни слова. Был белее снега, напуган до чертиков, судорожно икал. Мы все развалились на берегу и тяжело дышали. Но, к счастью, все были живы.
— Женя… Как ты это сделала? — прерывающимся от изнеможения голосом, выжимая из бороды воду, проговорил Ефим. — И, кстати, где твой муженёк?
— Утоп, наверное, — холодно ответила та.
— Я здесь! — раздался голос чуть выше по течению.
Мы обернулись: врач приближался, мокрый с головы до ног, но довольный.
— Я прыгнул в воду раньше, — говорил он, улыбаясь. — Не дожидаясь удара. Я прыгнул и поплыл. Вам так же надо было сделать. Не надо было ждать, пока налетим на камни, это было крайне опасно.
— Так какого ляда ты молчал⁈ — выдохнул Ефим. — Всем бы раньше предложил такой план.
— Я очень испугался… — пробормотал врач. — И потом… Простите, но я не думаю, что вы бы меня послушали. Вы же все считаете меня… предателем.
— Ну а кто ж ты ещё? — буркнул Ворон. — Предатель и есть.
— Но я же вам всё объяснил, — жалобно тянул он. — Я мысленно был всегда с вами… Я…
— А что нам твои мысли? — тихо проговорила Евгения, глядя мужу прямо в глаза. — Лучше бы ты утонул.
— Ну, Женя… Женечка… Что ты такое говоришь? — врач всплеснул руками и бессильно опустился на валун. Сел, глядя в пустоту. — Мы же столько лет вместе…
— Теперь не вместе, — холодно ответила его супруга.
Я подошёл к мажору. Того трясло, зуб на зуб не попадал — и так было холодно, еще и ветерок поднялся.
— Ну ты как, гуляка, любимец женщин, завсегдатай ночных клубов? — сказал я. — Это тебе не «Мазератти». Зато будет, что вспомнить.
Я ожидал, что в ответ мажорчик выпустит очередную ядовитую фразу, но он вдруг пробормотал, глядя на Евгению щенячьим взглядом:
— Спасибо тебе… — заикаясь, выдавил он. — Спасибо… спасибо… — повторял, как заезженная пластинка. — Ты меня спасла…
— Зря ты его спасла, — крякнул дед Ефим. — Без него спокойнее было бы. Хе…
Но и на это Костя не стал огрызаться, чем удивил нас еще больше. Дед даже посмотрел на него с подозрением, словно ждал привычной колкости. А потом неуверенно проговорил:
— Ну ты это… — Ефим почесал бороду. — Я так, это… пошутил. Ага. Ты, если что там, в голову не бери. Как сам-то? Цельный хоть?
— Цел, — тихо выдавил мажорчик.
— Вот так поплавали… — сказал я, проходясь вдоль берега и размахивая руками, чтоб согреться. Мокрая одежда липла к телу, холодила до костей.
— Когда стемнеет, — продолжил я, — и начнётся холод, то воспаление лёгких подхватим. Или вообще замёрзнем насмерть. Инструменты утонули, спички у нас мокрые.
Я достал зажигалку из кармана, щёлкнул — бесполезно. Кремень мокрый, фитиль сырой.
— Нам нужен огонь, — сказал я. — Нам, кровь из носу, нужно убежище. Иначе мы погибнем. Предлагаю вернуться в избушку. Благо мы там оставили спичечный коробок.
Возражений не поступило. Люди продрогли так, что казалось — у них не осталось сил даже ворочать языком и возражать. Лишь Евгения держалась спокойно и не тряслась.
Я про себя отметил: препарат действует на неё очень даже хорошо.
Она левша, и сила будто бы напитывала её постепенно. У меня же всё иначе. Во мне двойственная сущность, и препарат срабатывал как закись азота в движке: мгновенно, мощно, резко — но ненадолго. Я обретал силу, быстроту, выносливость, выходящую за пределы человеческих возможностей, но только на короткое время. Евгения же, наоборот, словно копила заряд и могла проявить его в любой момент. Как и сейчас, когда переборола течение и вытащила мажора.
Может, конечно, у неё имеется спортивный разряд по плаванию? Но нет, я вспомнил слова её мужа: никаким спортом она сроду не занималась.
К вечеру мы добрались до избушки. Измотанные, уставшие, продрогшие до костей. К счастью, выбросило нас на тот же берег, где и была заимка.
— Смотрите, — проговорил Ворон, ткнув рукой вперёд. — Кажется, из трубы дым идёт…
Мы остановились, вглядываясь в избушку. Из печной трубы и впрямь тянулся дымок. Казалось бы — радость: заходим в натопленное убежище, сушим одежду, греемся. Но все понимали, что печь мог растопить кто угодно, в том числе и наши враги. И вряд ли нас там ждут с хлебом-солью.
— Эх… пришла беда, отворяйте ворота, — пробормотал дед Ефим. — Кто это там, интересно, греется?
— Ждите меня здесь, укройтесь в чаще, — сказал я. — Схожу на разведку, посмотрю.
— Я с тобой, — сказала Ольга, вытаскивая нож.
— Тогда и я, — кивнул Ворон и тоже достал свой клинок.
