— Меня зовут Олег. Но все называют Сергеич. Я вам не враг, зуб даю.
— Ты один здесь? — спросил я.
— Да.
— Где остальные?
— Я ушёл от своей группы. Сбежал. Не стал выполнять условия, которые поставили нам эти чертовы вертухаи.
— И какие же это условия? — прищурился Ворон.
— А вы будто не знаете? — так же прищурился в ответ Сергеич. — Эти мрази затеяли кровавые игры. Задумали стравить наш отряд и вашу группу. Ну, типа, чтоб мы друг друга грызли… А победителям — бабки. По пять лямов на рыло.
— О как… — присвистнул Ворон… — А нам ничего не обещали. Ну, мы, так-то, просто сбежали. Хе.
— И теперь за нами идут твои кореша? — уточнил я, хотя и так об этом прекрасно знал.
— Да. Вам нельзя здесь оставаться. В этой хате. Долго нельзя.
— Где они? Далеко?
— Я не знаю. Я шёл налегке, много прошёл. Думаю, что оторвался сильно… Пока, наверное, ещё далеко. Но, судя по всему, проход здесь один — вдоль реки. Скоро и они будут.
— Они ночью пойдут? — спросил я.
— Нет. Ночью не будут делать переход. Бздят. Да и не видно же ни зги… Зенки выколоть о сучья — как два пальца об асфальт.
— Значит… — я задумчиво потер подбородок. — Появятся здесь не раньше утра. Или, если утром выйдут, даже к полудню завтрашнего дня.
— Я не знаю точно, — пожал он плечами.
— А какого хрена ты вообще здесь делаешь? — спросил я.
— Ну я же сказал, — вскинулся он. — Я смылся от них. Я не хочу в этой байде участвовать. Я решил подарить себе свободу. Встал на лыжи и нашел избу. Думал ночку перекантоваться — и дальше деру. В путь…
— Ушёл, говоришь, один? — спросил я.
— Как видишь, один, — кивнул Сергеич.
Я заметил в углу старый брезентовый рюкзак, открыл его. Внутри — банки тушёнки, какие-то консервы, крупа, сухари.
— А это откуда у тебя?
— Нам выдали, — сказал он просто.
— Выдали… — я поморщился. — Неравные условия в этой вашей игре. А мы без съестного.
— Ну, вы же, говорят, сбежали?
Про себя отметил: доктор что-то ни словом не обмолвился, что у группы «Б» есть какие-то продукты, припасы. Должен он был заметить, хоть и рохля полуобморочная. Но вслух я ничего этого не сказал — сделал вид, что поверил зэку.
Ворон тем временем позвал остальных, и вскоре наши вошли в избушку, таращась на пленника.
— Это ещё кто? Это зэк? — воскликнул мажорчик. — Господи, убейте его немедленно! Он опасен для нас! Разве вы не видите, как он на нас смотрит⁈ Не смотри на меня, животное!
Я протянул ему нож:
— На, прирежь. Раз он тебя так раздражает. Ну? Бей в сердце, но учти — там ребра. Острие застрять может. Если хочешь чтобы без костей, режь горло. Но смотри, не испачкайся, кровищи-то много будет. Кроссовочки изгадишь.
— Я?.. э-э… Но… почему я? — попятился Костя. — Я. никогда, слышите… никогда не убивал людей…
— Всё бывает когда-то первый раз, — усмехнулся я. — Режь, Костя.
Сергеич напрягся, приняв мои слова за чистую монету. Дернулся и выкрикнул, завидев Евгения Петровича:
— Эй, профессор! Доктор! Как там тебя? Интеллигент, так тебя и так! Ну ты им хоть скажи, кто я! Ты же видел, как я постоянно собачился с Кирпичом! С главным нашим. Я не хотел в этой херне участвовать! Фуфло все это! Ну, доктор, чего молчишь? Чего язык в жопу засунул? Скажи!
— Я помню… — проговорил доктор, неуверенно, но с ноткой злорадства. — Я помню, как ты сказал, что если прижмёт, то будешь не прочь и меня сожрать…
Подбородок у него затвердел. Видно, те слова его здорово напугали и разозолили, и теперь эмоция искала выход.
— Ха-ха-ха! Да я… я ж шутил! — рассмеялся Сергеич, но смех вышел натянутым. — Ты правда поверил? С дуба рухнул, чо ли? Это ж я так… для красного словца.
— Он правда так сказал? — спросила Ольга у доктора, внимательно глядя на пленника.
— Ну… почти так, — замялся тот. — Я уже дословно не помню. Но когда они вырубили Ворона, привязали его к дереву, именно он высказал вот эту мысль… про человечину. Бр-р… Аж мурашки по коже до сих пор.
Он рвано выдохнул и с чувством глянул на Олю — видно, рад был, что его тут хоть кто-то слушает.
— Да бл*ть, это по приколу было! — взвился Сергеич. — Я же говорю, я вам не враг!
— Ага, не враг, — хмыкнул я. — Чуть не проткнул меня нафиг вот этой штуковиной.
Я поднял «копьё неандертальца»: гладкое, с заострённым концом, обожжённым и твёрдым, как камень.
— Ну, тут ты сам виноват! — задыхаясь, выпалил Сергеич. — Я смотрю, за окошком рожа прячется, меня караулит. Убить хочет! Я и ударил. Я же говорю, палево было… Ну и нормальные люди в дверь заходят, стучатся. А не в окна зыркают.
— Нормальные люди, — перебил я, — с копьями по тайге не бегают. И людей жрать не предлагают.
Я снова глянул на него.
— И всё-таки… откуда у тебя тушёнка?
Я поднял рюкзак, распахнул его и показал всем жирный запас.
Присутствующие загудели, заохали. Наши-то припасы утонули вместе с плотом, а тут еда. Усталость, холод и голод делали своё, и новость, что сегодня нас ждёт хоть что-то хорошее, а именно — сытный ужин, вызвала у людей явное облегчение. Настроение поднялось разом.
Мажорчик запустил руку в рюкзак, вытащил банку и радостно воскликнул:
— Господи! Никогда не думал, что буду смотреть на консерву и так радоваться! Ах, ты моя вкуснятина!
