- Конечно, не думала. Ты явно наслушалась баллад о благородных разбойниках и забываешь о разбойниках настоящих. Эльяс может быть стар, горбат и уродлив, - снисходительно бросила Маттия, решив, что разговор на эту тему закончен, и торжественно раскрыла книгу. Госпожа Нор-Нуавва, мужу которой принадлежал изрядный кусок Кэйкитского хребта, была женщиной здравомыслящей, умной, тактичной и сдержанной. В ее темных волосах уже пробивались серебряные нити седины, а фигура обрела приятные округлости зрелого возраста, но годы не изменили Маттию - рассудительной и благоразумной она была чуть ли не с детских лет. На ее здравый смысл и положился когда-то Риардон Каскор, выбирая наперстниц дочери: юной Надорре требовалась не просто легкомысленная подружка-ровесница, но умудренная жизнью особа, способная и совет дать, и гордячку на место безболезненно поставить. Бездетной Маттии не в тягость были заботы при дворе, а теперь она и вовсе уезжать не собиралась.
Лэйна подумала.
- Пусть будет урран, - торжественно сказала она, - И его укрощение оправдывает только одна причина.
- Какая же? - рассеянно спросила Маттия, уткнувшись в книгу.
- Если только так можно купить мир.
- Лэйна, опомнись, о чем ты говоришь? - Маттия искренне возмутилась, - Какой мир можно заключать с падальщиком?
- История знает немало подобных примеров, - пафосно ответила Лэйна, широко жестикулируя иглой и продетой в нее нитью, - когда руками и умом женщины прекращались войны. В балладе о Дойне и Рукне, например, дочери короля пришлось выйти замуж за тирана, захватившего трон ее отца... ой! - огромные глаза с ужасом остановились на мне.
- Следила бы ты за своими словами, - вздохнула Маттия, бросая на девушку укоризненный взгляд.
Но я даже не улыбнулась. Доблестная баллада о хитроумной красавице Рукне, сумевшей покорить сердце вождя дикарей, вторгнувшихся в земли ее отца, а после заманить его в ловушку и убить, никогда не вызывала у меня восхищения. Наверное потому, что в себе таких способностей к обману я не обнаруживала. Но, возможно, мне придется в себе их найти? Враг на пороге, против него сгодится любое оружие, а у женщины выбор не велик... Всерьез об этом думать пока не приходилось.
Я рассеянно слушала незлые препирательства Маттии и Лэйны, которые в последнее время находили в этом зубоскальстве особое удовольствие. Оно и понятно, страх лучше скрывать бравадой.
После того, как несколько дней назад я рявкнула на Каронин Пунар, в слезах и панике верещавшей о скором поражении Лакита, о войне говорили очень сдержано и мало, будто ее и вовсе нет. А со вчерашнего дня и говорить почти никому не осталось. Как только Надорр объявил приказ распустить двор, в Шеле остались лишь те, кто был в действительности предан Каскорам. Из двух дюжин полагавшихся мне по этикету дам знатного происхождения при дворе осталась треть, но и из них я сама отослала прочь половину. Не скажу, чтобы это обстоятельство меня особо угнетало. Признаться, впервые за долгие годы я наслаждалась почти одиночеством - что значат всего три дамы, к которым я питала искреннюю приязнь, по сравнению со шлейфом галдящих куриц, от которых ни скрыться, ни сбежать невозможно?
За окном было серо и тоскливо - низкое клубящееся небо, муть мелкого осеннего дождя, голые желтеющие холмы, в этом году слишком рано вступающие в осень... Сквозь витражи в верхней части окна в покой падали разноцветные блики, но даже они не могли скрасить уныния надвигающейся осени. С высоты башен Шела открывался отличный вид на город и его окрестности, но мой взгляд неудержимо соскальзывал дальше, на северо-запад, к долине Баат, где по слухам еще шли бои.
- Эльяс до сих пор не проиграл ни одного сражения, - жаркий шепот в ухо оказался столь неожиданным, что мне едва удалось не вздрогнуть и не отшатнуться, - потому что у него есть какое-то тайное оружие. Но об этом вслух не говорят. Никто.
- Тогда откуда же ты знаешь об оружии, если о нем не говорят, Синта? - спросила я, оборачиваясь.
Дочь наместника военного магистра Севера Антония Нэстры обычно была девушкой спокойной и уравновешенной. Из-за мягкости и женственности крупные черты ее лица не казались чрезмерными, высокий рост и крепкая фигура добавили Синте стеснения и привычки держаться в тени, но отнюдь не агрессивности. А ведь ловкости и силы девушке было не занимать. Это в королевских палатах, среди изящных и утонченных девиц и дам света она казалась неуклюжей, робкой и неловкой, но сидя в седле да еще и с луком в руках, она преображалась. Синта была бесхитростной и открытой, и ее прямодушие привлекало меня больше всего.
