— А если к приятелю твоему сержанта отнести, пусть у него полежит? Опять-таки помощь медицинскую легче оказать. А сюда, глядишь, фельдшер и не пойдет, испугается.
Все это проговорил Коробков. Сказал, поморгал глазами и сам вроде бы застеснялся сказанного. Молчун он, бухгалтер Коробков Дмитрий Максимович. Редко когда из него слово выжмешь. И внешность самая для бухгалтера подходящая. Лысоватый, в очках, ямочка на подбородке, всегда выбритый, предупредительный, слова грубого не скажет. Не подумаешь, что такие аферы с двойной бухгалтерией мог заворачивать.
— Поговорю с ним, только сомневаюсь, что согласится. Семья у него большая, если кто из детишек проговорится, через час все село знать будет. Немцы за раненого небось по головке не погладят, очень просто к стенке прислонить могут.
— Сходить надо, — согласился Свиридов. — Может, и правда, фельдшера приведешь. Если не будет соглашаться, ты ему вот что пообещай. — Он расстегнул ремешок, снял наручные часы. — Хорошая машинка, нынешней весной купил. Кого возьмешь с собой, Василий Федотыч?
— Я пойду, — сейчас же вызвался Гусь.
— Сиди, балабол, — остановил его Хижняк, — болтливый ты шибко, уши от тебя болят. Коробков, сходишь со мной?
Бухгалтер неопределенно пожал плечами.
— Ну вот и договорились, — расценил его жест как согласие Хижняк.
Когда они ушли, в землянке на несколько минут воцарилась тишина, потом Гусь вполголоса затянул песню про молодого вора, который тоскует за решеткой и которого никто на свете не ждет. Голос у Гуся был жидкий, а слух вообще отсутствовал, но песню прослушали до конца.
Когда он затянул вторую, его бесцеремонно оборвал Рогозин.
— Заткнись! Воет как резаный...
Он поворочался на соломенной подстилке, потом, потягиваясь, окликнул Никиту Болдырева.
— Эй ты, охрана, как там тебя... — Он опять добавил непечатную кличку. — Расскажи, что ли, как в штаны напустил, хоть посмеемся.
Болдырев не ответил.
— Никах оглох? — не отставал Рогозин. — Или уши прочистить?
— Чего рассказывать, — угрюмо отозвался Никита. — Тебе бы штык к глотке, небось, и похуже случилось.
— Но-но, — окрикнул Рогозин. — Ты, папаша, не зарывайся, с вором разговариваешь, а не с какой-нибудь шушерой вроде твоего братца. Так, что ли, Гусь?
— Так, — буркнул обиженный Гусь.
— Никита, возьми у лейтенанта фляжку да сходи за водичкой.
Рогозин откровенно искал, к кому бы придраться.
— Хочешь пить, сходи сам, у меня ноги не казенные, — тихо, почти шепотом пробормотал Болдырев.
— Сходишь как миленький, — вкрадчиво пообещал Рогозин и вдруг рявкнул: — А ну шевелись, требуха!
Никита снова заворчал себе под нос, но поднялся и попросил у Свиридова:
— Товарищ лейтенант, дайте фляжку, пойду за водой схожу...
Рогозин не сомневался, что Свиридов сейчас вмешается и пошлет за водой его самого. Он приготовился отбрить лейтенанта, но тот подозвал Гуся:
— Виктор, возьми вот складной нож, пойди нарежь бересты для растопки.
По всем правилам воровской этики Витьке следовало поддержать Рогозина. Но Свиридов не дал ему времени осмыслить, а, передавая нож, уже обратился к Никите Болдыреву:
— Пойдем, Никита Андреич, запасем дровишек. Надо как следует одежду просушить.
На Рогозина он не обращал внимания, как будто его вообще не было. Пока они ходили за дровами, Рогозин ворочался на жесткой подстилке, все больше раздражаясь.
— Завел черт знает куда, — не выдержал он, обращаясь к Сергею Болдыреву, который лежал с другой стороны очага. — Не от голода загнемся, так немцы пришьют.
Сергей промолчал. Рогозин выругался, встал и начал ковырять в золе палкой. Когда Свиридов разжег огонь, он присел на корточки, проверил карабин, щелкнул затвором и, отставив его в сторону, позвал Гуся.
— Махнем в село? Самогоночкой разживемся да хоть в тепле переспим.
— А чего, здесь плохо, что ль? — отозвался Гусь. — Через часок-другой Хижняк с Коробком вернутся, поесть принесут. Зачем нам раскалываться, лучше уж всем вместе...
Андрей, раздевшись по пояс, встряхивал перед очагом гимнастерку. Гусь, сняв пиджак и шинель, тоже пытался пристроить их у огня. Рогозин подошел к Сергею Болдыреву.
— Слышь, Сергей, дай-ка твою шинель.
Сергей, с трудом сдерживавшийся все это время, вдруг вскипел:
— Чего ради я тебе шинель буду давать? За то, что ты выделываешься, как вша на гребешке, никого, кроме себя, за людей не считаешь? Братан почти на десять лет старше тебя, а ты его за водой, как собачонку, гонишь? Жалко, ты не меня послал, я б тебе, тварь, сказал!
Сергей уже почти не владел собой. Он стоял, держась одной рукой за стенку, вытянув раненую, обмотанную обрывками рубашки ногу.
— Война третий месяц идет. Сколько крови каждый день льется, а ты блатного из себя корчишь. Ну, ну, гордись, что полжизни за решеткой провел. Валяй куда хочешь, хоть к немцам, хоть к черту, только б морду твою не видеть. Понял?
— Понял, — усмехнулся Рогозин.
Шагнул к Сергею. Как он бил, в темноте, слегка подсвеченной пляшущими в очаге языками пламени, было не видно. Болдырев, лязгнув челюстью, ударился о стену и сполз на груду веток, принесенных для очага.
— Еще?
— Я тебе сейчас, тварь фашистская...