Вместе с сержантом появился высокий костистый капитан, за ним еще несколько красноармейцев. С минуту капитан молча и бесстрастно рассматривал свиридовскую разномастную команду. В нем угадывался кадровый военный. Хромовые, тесно облегающие ногу сапоги были до блеска начищены, длинная, почти до колен, по тогдашней армейской моде гимнастерка застегнута на все пуговицы, на фоне загорелой шеи ослепительно-белой полоской выделялся краешек подшитого воротничка. Красноармейцы тоже под стать капитану — туго, по-уставному, затянуты ремнями, с подогнанными чехлами и подсумками. Капитан пожевал тонкими, плотно сжатыми губами и еще раз, уже с нескрываемой брезгливостью, смерил Андрея с головы до ног — от мятой фуражки с треснувшим козырьком до выпачканных сажей, прожженных в двух местах галифе.
— Драпаете?
Голос капитана был скрипуч и безразличен. Он мотнул белесыми редкими ресницами, передвинул дальше за спину тяжелую пистолетную кобуру. Сейчас Андрей разглядел, что он совсем рыжий — этот враждебно уставившийся на него военный со знаками различия сапера. Остро вспыхнувшая неприязнь к нему, такому же окруженцу, как и сам Свиридов, но почему-то присвоившему себе право быть судьей для других, заставила Андрея побледнеть от подступившей злости.
— Драпаете, — уже не спрашивая, а утверждая, произнес бесцветным голосом сапер.
— Зато вы изо всех сил воюете, — с трудом сдерживаясь, тихо сказал Андрей. — Да все по оврагам больше...
Капитан обернулся к сержанту, стоящему рядом:
— Посмотрите, Соловьев, на этот сброд! Оружие побросали, переоделись в какое-то тряпье, и дай бог ноги. Почему распустил людей, лейтенант?
— Без «тыканья» нельзя? — вскипел Андрей. — Я с вами за одним столом водку не пил, чего мне тыкаете?
Капитан снова повернулся к сержанту.
— Соловьев, возьмите автомат у лейтенанта.
Сержант, козырнув, шагнул вперед и положил руку на ствол ППШ. Андрей рывком сбросил ее:
— Назад!
Гусев потянул с плеча винтовку. Кто-то из красноармейцев клацнул затвором. За спиной у Свиридова негромко, но отчетливо выругался Рогозин.
— Кто вы такой? Почему ваши люди одеты не по форме? Что, разбегаться собрались?
Гусь засмеялся и толкнул Рогозина локтем.
— Во дает, начальник! Какую ему еще форму надо, штаны с лампасами, что ли?
— Помолчи, Гусев, — цыкнул на него Андрей. — Товарищ капитан, я оперуполномоченный уголовного розыска, а эти — следственно-арестованные и осужденные.
Он коротко пересказал капитану события последних дней, показал служебное удостоверение и попутный список. Сапер пробежал глазами фамилии, отпечатанные на тонком хрустком листке.
— Хижняк кто из вас будет?
— Я, — хмуро отозвался электрик.
— За что посадили?
— Там написано...
— Гляди, какой неразговорчивый! А все же?
— За пожар на заводе.
— Или, может, за вредительство? Понятно... А кто Рогозин?
— Ну я, а дальше что?
— Пять судимостей?
— Пять, — согласился Рогозин. — Много, да?
— Ну и ну, — неожиданно заулыбался капитан. И сразу, как по команде, улыбнулся сержант, а за ним и остальные красноармейцы, а кто-то даже засмеялся. Сапер подошел к носилкам, наклонился над раненым.
— Таня, поди сюда.
Между красноармейцами прошмыгнула маленькая румяная девчушка с санитарной сумкой. Все молча смотрели, как она осторожно перевернула Бельчика на бок, размотала и отбросила в сторону обрывки рубашки, которой его перевязали вчера, чем-то промыла раны и наложила новую повязку.
— Зря вы его таскаете, — тонким, почти детским голоском сказала она, — вредно ему. Раны кровоточат сильно.
— А куда деваться, — пожал плечами Андрей. — Не оставлять же.
— А почему бы и нет? — вмешался капитан. — Есть же в селах надежные люди, договоритесь с кем-нибудь. С раненым на руках линию фронта не перейдете, и его и себя погубите. Голодные, наверное? Зубков, покорми, если что осталось.
Пожилой толстый старшина с вислыми пегими усами налил каждому по черпаку жидкой пшенной каши с тушенкой из большого закопченного котла, стоявшего на углях, и, обозвав их растяпами за то, что ни у кого, кроме Свиридова, не оказалось ложки, выдал две штуки на всех — по очереди ешьте. Во всем здесь чувствовался порядок. И в том, что не жевали бойцы всухомятку, а, обстоятельно пообедав горячим, лежали и сидели на разостланных на траве шинелях, и что винтовки стояли аккуратными пирамидами и не видно было нервозной суеты, так характерной для первых месяцев войны. Двое красноармейцев даже пришивали подворотнички.
— Надолго устроились? — спросил Андрей, кивая на отдыхающих.
Старшина пошарил в кармане, не спеша достал часы, посмотрел на них.
— Через часок двигаемся...
— Издалека идете?
— Вообще-то из-под Смоленска, а есть которые и местные...
От старшины Свиридов узнал, что встретили они остатки отдельного саперного батальона, от которого остались ножки да рожки. Но командир у них, бывший начальник штаба, мужик что надо, с головой, с таким не пропадешь. Сначала их человек тридцать было, да столько же в пути пристало, глядишь, к линии фронта опять батальон наберется.
— Да нас еще косой десяток, — вставил Гусь.