Сергей попытался подняться, видимо, задел раненую ногу, охнул, опять повалился на спину. К нему кинулся Никита.
— Чем он тебя, Серега?
Рогозин, отбросив его пинком, наклонился над Сергеем.
— Так кто я? Как ты меня назвал?
Андрей подошел к нему, слегка похлопал Рогозина по плечу и, когда тот повернулся, резким ударом в челюсть сбил его с ног. Не давая опомниться, поволок Рогозина к выходу, плечом вышиб ветхую дверь и выпихнул наружу.
— Охолонись чуток!
— Ну, мент...
Кинулся было на Свиридова, но лейтенант уже молча расстегивал висевшую на поясе кобуру. Этот жест Рогозин разглядел и в темноте. Остановился, отступил шага на три назад и оттуда высказал все, что думает о Свиридове и обо всех остальных ментах. Андрей выслушал ругань молча, потом протянул неопределенное «ну-ну» и, спрятав наган в кобуру, стал прилаживать дверь.
Рогозин, потоптавшись у землянки, ругнулся напоследок еще и поплелся в сторону деревни, которая редкой россыпью тусклых огоньков была видна с берега.
Приятель Хижняка жил на дальнем краю деревни. В одном из дворов залилась собака, побрехав немного, умолкла, но едва они сделали несколько шагов, как забесновались, бренча цепями, сразу не меньше десятка. Хижняк повел Коробкова в обход села, через овраг. Глинистые стенки были как мыльные. Пока через него перебирались, оба вывалялись в холодной вязкой глине. Затвор и ствол хижняковской винтовки забило так, что на оружие в случае опасности рассчитывать не приходилось.
Приятеля звали Петром. Приходу двух ночных гостей он не удивился, ко всякому привык за беспокойные эти месяцы. Позевывая, без лишних вопросов провел в избу, коротко приказал жене собрать на стол, шугнул выглянувших было из другой комнаты полусонных ребятишек.
Хижняк проводил взглядом миску с дымящейся картошкой, проглотил голодную слюну и, чтобы не смотреть на еду, стал расспрашивать Петра, можно ли найти в селе фельдшера и есть ли поблизости немцы. Тот рассказал, что фельдшер еще месяц назад исчез вместе с семьей, а немцы стоят только в одной хате — человек семь-восемь. Петр выпил вместе с гостями стакан самогонки. Пока Хижняк с Коробковым торопливо жевали, он катал между пальцами хлебный мякиш и уныло рассуждал, что немец, конечно, противник серьезный, и как все повернется, еще неизвестно. Раненого у себя оставить отказался, потому как село расположено на большаке, немцы часто туда-сюда шмыгают, как бы беды не вышло. Словно оправдываясь за свой страх, он не поскупился на харчи: дал с собой две ковриги ржаного хлеба, шматок сала килограмма на полтора и ведро картошки.
Назад шли не торопясь, разморенные сытной едой и выпивкой. Разговаривали о семьях, оставленных в городе. Коробков рассказывал, что боится за старшую дочь, в городе уже, наверное, немцы, а она девчонка видная, как бы беды не вышло. Хижняк спросил, правда ли, что он украл пятнадцать тысяч и куда можно такую кучу денег деть. Коробков ответил, что правда, даже больше, чем пятнадцать, а насчет того, как их потратить, за этим дело не станет. Он признался, что в областном центре есть у него женщина, у нее мальчишка, Санька, от него. Дом для них построил, несколько раз пытался совсем к ней уехать, а все детей жалко — двух дочерей и другого сына. А сейчас вообще неизвестно, что будет. То ли в тюрьме двенадцать лет сидеть, то ли назад в Приозерск бежать. Думал, думал — ничего не решил. Если убежать, то, когда свои вернутся, вообще несдобровать. Влупят по законам военного времени еще с десяток лет, и хоть вешайся. А с другой стороны, время сейчас такое, что амнистию очень даже просто заработать. Зачтут ведь, что к немцам не захотел бежать, хотя сделать это было просто.
— Веришь, что наши вернутся?
— Вернутся, — убежденно ответил Коробков. — Посмотри на Германию. Как клоп против России. Ну продвинутся еще на пятьсот верст, ну пусть на тысячу. Все равно завязнут. Шутка ли, на такую махину замахнулись!
— Дай-то бог! — вздохнул Хижняк. — Только когда это будет? Ведь не готовы мы к войне оказались. Лупят сейчас и в хвост и в гриву, вставляют ума через задние ворота.
По дороге встретили Рогозина. Что он делает один в лесу, Рогозин объяснять не стал. Узнав, что в мешке у Хижняка еда и даже самогон, он сразу к ним присоединился, и в землянку они вернулись втроем.
Впервые за эти дни они поужинали горячим. Гусь вместе со старшим Болдыревым накухарили ведро картофельной похлебки с салом. Горячее варево, обжигаясь, пили из консервных банок. Ложка оказалась у одного Свиридова. Самогонки досталось только губы помазать: половину бутылки Андрей оставил для перевязок, но хватило и этого. Все быстро осовели, начали клевать носами и, выкурив две самокрутки по кругу, завалились спать. О драке никто не вспомнил.
На следующий день, переходя поросший орешником овраг, они наткнулись на группу красноармейцев. Сильно окающий встревоженный голос окликнул их из-за кустов и приказал остановиться.
— Товарищ сержант! — позвал постовой, обращаясь, видимо, к кому-то из находящихся рядом людей. — Товарищ сержант! Тута люди...