— Это уж как капитан рассудит, — пожал плечами старшина. А Свиридов подумал, что если уж на довольствие поставили, то вопрос решен. Чем больше народу, тем легче пробиваться. Но капитан решил по-своему. Отозвав Андрея в сторону, он поинтересовался, куда тот собирается вести людей, достал карту-двухверстку, проследил направление по карте и снова спрятал ее в полевую сумку. Разговора о том чтобы принять их к себе, капитан, видимо, заводить не собирался. Прочитав немой вопрос в глазах Свиридова, усмехнулся краешком рта.
— С собой идти не предлагаю. Группа у меня большая — через линию фронта, наверное, придется прерываться с боем, а вы можете ухитриться где-нибудь в стыке проскользнуть.
— А если все же вместе? — помолчав, предложил Андрей. — Правда, у нас раненый...
— Дело не в нем, — поморщился капитан.
— Не хочет связываться, — сказал подошедший ближе Рогозин, — мы ведь зеки. Не доверяет...
— Не доверяю, — глядя в лицо Рогозину, подтвердил капитан. — Почему я должен доверять? Всю жизнь ты воровал, жил как паразит, за счет других, а теперь становишься в позу, чуть ли не гордишься этим. На тебя можно в бою положиться? Не знаешь? Я тоже не знаю. А у меня батальон, который я обязан довести до своих, чтобы опять воевать. Немцев гнать, понял?
— Понятно, — протянул Гусь, — куда уж нам до вас...
— Впрочем, вариант есть, — поколебавшись, предложил капитан. — Вы, лейтенант, поступаете под мою команду, но ваших людей я прикажу разоружить. Они пойдут под конвоем. Другого выхода в данной ситуации не вижу.
Сапер смотрел на Свиридова спокойными глазами, и ему становилось не по себе от непоколебимой убежденности капитана. Гусь присвистнул. Младший Болдырев, приоткрыв рот, испуганно следил за происходящим.
— Какой смысл, — пожал плечами Андрей, — отвлекать двух-трех бойцов на конвой. Если они не убежали до сих пор...
— Смысл есть большой. Мне, например, не все равно, выведу я из окружения боевую единицу... — он запнулся, подыскивая подходящую фразу, — или беспорядочную толпу случайных людей.
Теперь все смотрели на Свиридова.
— Нет, не пойдет, — медленно покачал головой он. Меняя тон, обернулся к стоящим за спиной: — Построиться!
Сергей Болдырев торопливо вскочил с земли. Его брат и Гусь взялись за носилки. Хижняк и Коробков встали рядом и подровнялись. Рогозин с винтовкой через плечо — впереди.
Капитан снова усмехнулся, скривив уголки губ, и коротко козырнул Свиридову.
— Счастливо добраться...
— Спасибо.
С полчаса шли молча. Гусь, кряхтя, обернулся к старшему Болдыреву:
— Стой. Эй, дед, иди-ка понеси... — обратился он к Хижняку.
Хижняк и Коробков сменили их.
— Спасибо, хоть пожрать дали, — снова нарушил молчание Гусь.
Ему никто не ответил, хотя думали, наверное, все об одном. А Свиридов сквозь смутную, еще до конца самому непонятную обиду, размышлял: хорошо, что их проняло. С такими людьми не часто это бывает.
Поздно вечером, на краю скошенного луга, возле курившегося туманом озерка, разворотили влажноватую сверху копну сена и без обычного трепа и возни зарылись в пахучую траву. Забываясь тяжелым, беспокойным сном, Андрей подумал, что спокойнее было бы идти ночью, но куда сунешься в темноте, совершенно не зная мест и имея на руках раненого? Да и не могли его сейчас поднять никакие мысли об опасности. Спать... спать... только спать...
То, чего опасался Свиридов, произошло на следующий день. Десятка два солдат в черной эсэсовской форме, рассыпавшись негустой цепью, прочесывали лес. Двигались они медленно, устало, видно, уходившись по оврагам и чащобам.
Обе группы увидели друг друга одновременно.
— Влипли, — прошептал Андрей, чувствуя, как звучно заколотилось в левой стороне груди.
Повинуясь негромкой картавой команде унтер-офицера, цепь напружинилась, подобралась, на секунду замерла, как приготовившийся к прыжку зверь, и быстро развернулась полукольцом, навстречу людям на опушке березняка.
— Рогозин, Гусев! Берите Бельчика и быстрее в лес! — срывая голос, закричал Свиридов. — Бегом! Вы все тоже. Хижняк, останешься со мной. Да быстрее же!
Хижняк, передергивая затвор, встал рядом с Андреем, но Рогозин вдруг кинулся к нему и начал выгребать у электрика из карманов желтые остроносые обоймы. Потом подтолкнул к носилкам.
— Топай, папашка! Уноси лапти, пока цел...
И себе не мог бы объяснить Рогозин, почему с такой карточной легкостью, словно играя, решил он свою судьбу. Может, было это всплеском обостренного честолюбия и многолетней привычки оставаться среди своих всегда первым, а может, смутно промелькнула и погасла не оформившаяся до конца мысль, что впервые за свою долгую путаную жизнь совершает он нечто единственно правильное, без чего не смог бы дальше чувствовать свое превосходство над другими. Кому, кроме него, оставаться? Оружие только у троих, а какой с Лаптя прок? Электрику почти пятьдесят, старик уже.
Умостившись за поваленной березовой лесиной, Рогозин удобно разбросал ноги и вжался щекой в прохладный приклад карабина.
Пятеро, унося раненого, торопливо шагали прочь. Гусь переложил ручку носилок с плеча на плечо, обернулся.