Он долго рассказывал в тот день, бывший штабной офицер конного корпуса генерала Топоркова Виктор Владимирович Прямухин.
Начал издалека. Про детство поведал, про юнкерское училище, как воевал, как смысл жизни пытался понять. Я хорошо помню, что мы его не перебивали, черт поймет это офицерье, ведь многие из них искренне заблуждались, У меня даже мыслишка снисходительная родилась: воспитывать, мол, надо человека, сущность мировой революции объяснить.
Со второго этажа спустился Москвин. Послушал, усмехнулся, что-то не по-русски сказал, а потом добавил:
— Хватит, Прямухин, тошно слушать! Чего вы из себя оригинальную личность строите? Когда пленных вешали, о смысле жизни не рассуждали. Не тяните время!
Подполковник волком, не поворачивая шеи, покосился на Сергея. Заело. Помолчав, перешел ближе к делу.
Мне кажется, Прямухин был далеко не трусом, и заставил его говорить не столько страх смерти, сколько ее бессмысленность. В нем сильно чувствовалась душевная надломленность. Назвав несколько фамилий, он надолго замолкал, видимо, переживая в душе, что ему, подполковнику, приходится переступать через понятия офицерской чести, выдавать своих соратников. Глуша ее, Прямухин начинал с озлоблением ругать какого-то князя Урусова, бежавшего с полковой казной, Кириллова, который запачкан в крови по уши, а играет в борца за идею.
— Поймаете, вниз головой вешайте! — скрипя зубами, выкрикнул Прямухин. — Скот! Девчонку тринадцатилетнюю изнасиловал, а потом задушил. Сам хвалился!
— Откуда Кириллов взялся? — спросил Иван Михайлович. — Вроде в наших краях такого не было.
— Говорит, что у Антонова служил. Месяца полтора назад здесь появился. Разжигать пламя крестьянской войны!
Последнюю фразу Прямухин произнес с откровенной издевкой.
— Ну, а остальные из его банды?
— Большинство местные. Я их никого не знаю. — Поймав скептическую усмешку на лице Башлыкова, повторил: — Честное слово, не знаю! Что, думаете, с ними по ночам сельсоветы жгу да и комбедчиков стреляю? У меня совсем другие задачи.
— Какие?
— Ждать и копить силы. По условному сигналу я должен собрать своих людей и выступить в указанном направлении.
Всю важность сведений, полученных от подполковника, я тогда оценить не смог. Зато в полной мере понял Иван Михайлович.
Прямухин оказался одним из активных участников широко разветвленной подпольной белогвардейской организации. Конечно, ему было известно не все, многие фамилии он просто-напросто умолчал, пообещав продолжить разговор по возвращении в уезд. До конца он нам не верил.
— Мне так спокойнее! — усмехаясь, объяснил Прямухин. — Лучше беречь будете!
Он назвал тогда еще ряд фамилий контрреволюционеров, укрывшихся не только в нашем уезде, но и в Саратове, Камышине, Царицыне. Некоторые из них занимали немалые посты, а одного мы даже хорошо знали — работал в нашем городе в исполкоме. Вот ведь, гады, куда только не заползли! Рассказал Прямухин и про спрятанный склад оружия. Ходили слухи, что весной вспыхнет восстание по всей стране. После посевных работ. Мол, кинутся мужики Советы резать, будущий урожай спасать. Кое-где действительно постреливать начали, только все это ерунда. Никакой выгоды нет сейчас мужику воевать. Ох, вовремя мы с продналогом поспешили.
Башлыков заставил меня и Саню заучить наизусть все фамилии, названные Прямухиным. Неизвестно, как все сложится и кто выберется живым из этой мышеловки.
Мы любили говорить о будущем. В наших краях, обескровленных войной и неурожаями, людей умирало в два раза больше, чем рождалось. Мы получали в паек ячмень и, как праздник, мыльной твердости брынзу, но редкое комсомольское собрание или просто посиделки обходились без споров и разговоров о будущем. Каким мы его представляли? Мы многое упрощали, и будущее казалось нам ясным, в котором не будет места не только голоду, но и несправедливости, лжи.
Не так все просто оказалось в той жизни, которую каждому из нас предстояло прожить.
Какой короткой и одновременно долгой кажется она! Отсюда, с высоты прожитых лет, словно вспышка, промелькнули годы. И накрепко врезались в память лица близких мне людей, тех, с кем прошла моя юность.
— Кому-то надо рискнуть пробиться в Жердевку или уезд, — затягиваясь желтым махорочным дымом, отрывисто говорит Иван Михайлович. — Дни жаркие наступают, бревна подсохли, и поджечь мельницу пара пустяков. С боеприпасами дело тоже плохо, завтра нечем стрелять будет.
До чего родным и надежным кажется сейчас наше обветшалое убежище, и становится неуютно от мысли, что вдруг тебе, а не кому-то другому придется ползти, красться, бежать через черный враждебный лес. Но почему я, а не Борис или Саня? Я испуганно гоню прочь предательские мыслишки — ох, и трус же ты! Затряслись поджилки. А еще воображал, как Любу с шашкой наголо один от бандитов спасаешь.