— Не хочу приказывать, — продолжает Башлыков, — дело очень рискованное, нужен доброволец. Мы с Сергеем для этого, пожалуй, не годимся. — Морщась, как будто в чем-то виноват, выставляет толстую, замотанную кусками исподней рубашки руку. — Люба тоже не в счет, так что идти кому-то из вас.
Иван Михайлович оглядывает по очереди Хохленка, Кедрича и меня. Ему нужен врач, он сильно сдал за последние сутки. Рука распухла и почти не действует, под глазами набрякли мешки. Как бы антонов огонь не прикинулся.
— Мы сами решим, кто в счет, а кто нет, — резко встает со своего места Абрамцева. — Вы, Иван Михайлович, оставьте нас одних минутки на три. Пожалуйста!
Мы остаемся одни. Люба поднимает с пола прутик и ломает его на четыре части.
— Кто вытащит длинную, тому и идти.
— Не годится, — мотает головой Хохленок, — идти надо мужчине.
— Тю-ю, мужчина! Метр с фуражкой. Комсомолец, рассуждаешь, как... — Люба пытается подобрать слово, которым можно уколоть Саню, но не находит и решительно командует: — Тяните, хватит болтать!
С Любой спорить бесполезно, но в душе немедленно решаю, что если жребий выпадет на нее, пойду я.
Первым подходит Хохленок и выдергивает крайнюю палочку. Короткая! Теперь моя очередь. На мгновение коснувшись горячих сухих пальцев Любы, торопливо, не глядя, тащу первую попавшуюся. Тоже короткая. Борис саркастически усмехается.
— Ты бы лучше в орел-решку поиграть предложила! А еще секретарь укома! Надо исходить из целесообразности.
— Боишься! — Люба меряет его уничтожающим взглядом. — Тогда я пойду.
Она швыряет оставшиеся палочки себе под ноги. Борис невозмутимо пожимает плечами.
— Иди, если хочешь поиграть в Жанну д’Арк и завалить дело. Ты надеешься справиться с бандитом, если столкнешься с ним нос к носу? А пробежать пять или десять верст сможешь? До уезда надо добраться обязательно, на карту поставлены не только наши жизни, но и исключительно важные сведения, полученные от Прямухина.
Ну что ж, Кедрич прав. Только кому идти?
— Кроме того, — продолжает Борис, обращаясь к Любе, — человек, который пойдет, должен хорошо знать эти места. Что толку, если я или ты проплутаем всю ночь и снова выйдем на прежнее место или заблудимся в степи?
Ого, сфальшивил будущий помощник начальника! Себя, значит, ты уже исключил. А ведь здешние места все мы знаем одинаково плохо. Только мудрено тут заблудиться. Иди да иди вдоль речки, мимо Жердевки никак не пройдешь. А можно напрямик до города двинуть. Верст двадцать пять отсюда, за ночь доберешься. Все это я выкладываю Кедричу.
Борис останавливает на мне безмятежные светло-карие глаза.
— Трусишь? Тебя никто не заставляет.
Я задыхаюсь от возмущения. Вот ведь как все перевернул! Почему раньше молчал, когда мы жребий тянули? Надеялся, что Хохленок или я вытащим длинную палочку, а теперь виляет!
— Сам ты трусишь, — вступается за меня Люба, — развел демагогию!
— Хватит спорить! — стучит кулаком о бревно Саня, — вся статья мне идти. Во-первых, я действительно лучше вас знаю здешние места, во-вторых, как-никак я поопытнее.
Милый ты мой Саня! Маленький отважный Хохленок, которого мы все любили, но не принимали всерьез за смешливый добродушный характер! Ты погибнешь два часа спустя. Бандиты дадут тебе добежать до крайних осин и кинутся наперерез, чтобы взять живым. Торопливые револьверные вспышки, которыми ты попытаешься пробить себе дорогу, смешаются с треском десятков выстрелов, направленных в тебя. Тяжело раненный, ты упадешь в двадцати шагах от мельницы, и в тебя уже мертвого будут долго стрелять, а потом пытаться подползти и обыскать тело в надежде найти письмо, с которым тебя послали. Скупо тратя остатки патронов, мы никому не дадим приблизиться, а ты останешься на ничейной полосе. Маленький, совсем не вытянувшийся после смерти комсомоленок Саня Василенко.
Кедрича потрясет его смерть. Весь следующий день он, нахохлившись, просидит в угловой комнате, и мы будем молчать, не оправдывая и не виня его. Через годы, уже после Отечественной, мы встретимся с ним, хлопнем друг друга по спине: «А помнишь?!.» Мы выпьем и будем долго вспоминать ушедшие годы. Но никогда я не смогу быть с ним искренним до конца, как с Иваном Михайловичем или Сергеем. Между нами останется Саня, и я не захочу делать скидку на время.
— Этой ночью наша очередь, — сказал утром Башлыков, — будем пробиваться.
Подавленные смертью Сани Василенко, мы почти не разговаривали друг с другом. Хохленок лежал на спине, широко разбросав руки. Я глядел на его почти не изменившееся лицо, поджатые губы, и дикая мысль, что это понарошку, не всерьез едва не заставила меня в голос закричать, чтобы разбудить спящего Хохленка. Потом бандиты снова стали стрелять в него, целясь в голову, и вскоре у Сани не стало лица.
Солнце. Безжалостное солнце двадцать первого года плавилось в апрельском, по-летнему белесом зените, текло в оконные проемы, нагревая ствол карабина. В нем пять патронов, еще три в нагрудном кармане гимнастерки. Вот и все мои боеприпасы. Наган и маузер Ивана Михайловича остались у Сани.