Мы с Хохленком сидели друг против друга и молча курили. Внизу Иван Михайлович и Борис опять о чем-то разговаривали с Прямухиным.
— Ценный он для Кириллова человек. Гляди, как бандиты за него цепляются. Не боятся даже, что их здесь окружить могут.
— Кого бояться? — вскинул темно-сливовые глаза Саня. — В поселке никого не осталось, а пока из Царицына подмога придет...
Он безнадежно махнул рукой. Действительно, не от кого помощи ждать.
Весь воинский гарнизон нашего уезда состоял из двух пехотных взводов и военного полуэскадрона. Пехота город охраняет, а кавалеристы неделями из степи не вылезают — гоняются за остатками банд. Есть еще небольшой чоновский отряд, где он сейчас?
— Интересно, рассказал им чего-нибудь этот гад?
— Я у Бориса спрашивал, — приподнимается на локте Саня, — а он усмехается и говорит: «Слишком любопытный». Задается!
— Это точно, — соглашаюсь я. — Еще помощником не назначили, а уже вовсю раскомандовался.
Позубоскалив в адрес будущего помощника Башлыкова, мы замолкаем. Саня, прикорнув у стены, тихо посапывает. Я вспоминаю, что Кедрич и Люба опять вдвоем в соседней половине, и начинаю в душе ревниво упрекать ее. С Борисом может часами сидеть, а на своих товарищей-комсомольцев никакого внимания. Я встаю и, потоптавшись, решительно направляюсь к ним. Нашли место — устроили посиделки!
Пуля звонко бьет о перегородку. Я шарахаюсь за простенок. Снизу голос Башлыкова:
— Ребята, по местам! Бандиты зашевелились!
Они изменили тактику. Прекратилась беспорядочная стрельба. По косогору несколько раз, туда и обратно, проскакали всадники. За плетнем и в лесу за Тишанкой бандиты суетливо перебегали от дерева к дереву. Напротив окон, из-за толстенной ивы, поминутно высовывался бандит в казачьем картузе с кокардой. Саня Василенко выстрелил в него и промахнулся. Ему мгновенно ответили два винтовочных хлопка. Пуля ударила в приклад карабина, вышибла оружие из рук. Закрыв лицо ладонями, Хохленок опустился на колени, из-под растопыренных пальцев стекала струйка крови. Отколотая щепка вонзилась ему в верхнее веко, кровь долго не удавалось остановить, но глаз не пострадал.
За нами охотились. Мы сообразили это достаточно быстро. Имитируя приготовление к атаке, нас держали в постоянном напряжении возле окон, а несколько опытных стрелков караулили каждое движение.
Меня послали на чердак. Сквозь щели в досках я хорошо видел бандитов. Человек пять сидели возле пулемета, замаскированного в кустарнике. Ближе к плетню, среди густой прошлогодней травы за поваленной осиной лежали еще трое. Я мог снять любого из них, но обнаруживать себя Башлыков запретил — мы лишились бы хорошего наблюдательного пункта. Словно догадавшись о моем присутствии, лежавшие у пулемета развернули его и ударили по чердаку. Пули, прошив трухлявые доски, противно взыкнули над головой. Я съежился, ожидая новых очередей, но больше не стреляли. Потом меня сменил Борис.
Я попытался было набрать воды для затирухи. Сделать это мне не дали, открыли огонь из-за речки, и я не рискнул высовываться. На ужин каждому досталось по маленькому кусочку сала без хлеба. Воды решили набрать, когда стемнеет.
Ночью бандиты активности не проявляли. Выплыла луна, заливая все вокруг бледно-зеленым светом. Подойти к мельнице стало невозможно. Уже перед рассветом выползли к плотине двое. Бутылка с сухим чоканьем ударилась о выступ бревна. Другая не долетела, шлепнулась о землю. Секундой позже ахнул, покатился эхом взрыв гранаты, и заплясало по траве, облизывая подножие мельницы, чадное керосиновое пламя. Вслед, рассыпая веером длинную очередь, загремел «Льюис». Один из бежавших упал и замер едва различимым пятном.
Огонь вскоре погас, а прошлогодняя никлая трава долго еще курилась пахучим банным дымком.
Утро. Солнце светит почти по-летнему. Я лежу посредине комнаты, подставляя лицо теплым лучам. Рядом на крохотном костерке варится затируха, единственное блюдо, на которое у меня хватает фантазии. Люба Абрамцева сидит у стены в наброшенной на плечи кожаной куртке и что-то пишет в блокноте. Иван Михайлович рассеянно смотрит на огонь и потирает плечо — ноет рана. Сергей и Саня спят, прижавшись друг к другу. Хохленок сопит и чмокает губами, наверное, снится еда. Сколько я помню, Саня постоянно голодный. У него на плечах большая семья: мать, двое младших братишек и сестра, дед с бабкой. Отца убили в начале германской войны.
В уездной милиции Хохленок уже второй год. Я считаю, лучше, чем он, Башлыкову помощника не найти. Но это мое мнение, а остальные Саню всерьез не принимают. Слишком «непредставительная» у него внешность, на собраниях молчит, да и образование всего три класса, едва-едва читать-писать умеет. Хохленок очень спокоен. Его трудно вывести из себя. Решения принимает не спеша, с не по возрасту мужицкой рассудительностью. Зимой он участвовал в разгроме банды Бакулина, лично зарубил двух бандитов, был ранен. Я по сравнению с ним совсем зеленый — это мой первый бой. Хотя и не раз приходилось выезжать на операции и задержания, но меня с машиной всегда оставляли в стороне.