— Ты слышал про Булаткина? — спросила Люба. — Он работал у нас в укоме. Мы исключили его из комсомола за то, что он, выехав в село, поужинал и остался ночевать у кулака. И правильно, я считаю, исключили. Его послали политику Советской власти разъяснять, а он у злейших врагов революции пышками с каймаком угощается! В общем, я предлагаю, — она рубит маленьким кулаком воздух, — провести открытое комсомольское собрание и принципиально решить вопрос, достоин ли такой, как Василенко, быть в рядах комсомола.
Уничтожающий взгляд в сторону Сани. Тот сидит, съежившись, с красными ушами.
— Он же не хотел, — неуверенно бормочу я, — у него сестренка маленькая болеет, я сам видел. А братишки...
— А ты, Зайцев, поддерживаешь его, значит? — Васильковые глаза секретаря обжигают меня своей непримиримостью.
Красивые у Любы глаза.
— Да нет, — пожимаю я плечами. — Зря он, конечно...
— Кто за собрание?
Люба поднимает руку, за ней Борис. Последним, отводя взгляд от Хохленка, я.
— Отставить собрание, — негромко говорит Башлыков и разворачивает сало.
Я чувствую, как рот наполняется слюной, и снова непроизвольно сглатываю.
Увесистый шматок. Фунта полтора, не меньше. И шкурка копченая.
— Поступок Василенко я не одобряю. В барахольщиков превращаться — последнее дело. Когда вернемся, обсудим его поведение. Но не сейчас. Положение в семье у него действительно тяжелое, и наша вина, что мы порой забываем о людях. Решим так: сало и муку пускаем в общий котел, взаимообразно, конечно, когда вернемся — отдадим. А ты, Федя, готовь свою знаменитую затируху! Борис — наблюдать за окнами, остальные — отдыхать!
— Не понимаю, — передергивает плечами Люба, — вы член партии и допускаете такую снисходительность к мелкобуржуазным выходкам. Я кулацкие продукты есть отказываюсь!
И, фыркнув, идет в другую половину.
— Я тоже, — поднимается со своего места Борис и скрывается вслед за нашим непримиримым секретарем.
Опять они вдвоем. Я вздыхаю и взвешиваю на вытянутой руке тяжелый мешочек. По крайней мере, от голода не пропадем.
В тот день нас почти не тревожили. Бандиты развели костры и, наверное, готовили еду. Москвин, Саня и Люба спали. Иван Михайлович и Борис тихо разговаривали с Прямухиным. Я лежал и наблюдал за ними, пытаясь уловить, о чем идет речь. Подполковник сидел со связанными руками и ловко перекатывал во рту дымящуюся цигарку. Раза два он даже засмеялся, откидывая назад тяжелую лобастую голову. Башлыков с Кедричем тоже смеялись. Если бы не связанные руки, можно было подумать, что беседуют друзья.
— Эй, краснюки, — закричали из-за деревьев, — не стреляйте! Сейчас вам письмо принесут.
Я бросился к окну. От плетня торопливо шагал в нашу сторону высокий, очень худой старик с клочковатой бородой, высматривая что-то впереди. Последние метры он почти бежал. У опрокинутых ворот, на которых лежал убитый парень, старик остановился и, не сгибаясь, столбом опустился на колени.
— Сынку... сынку мий, Степане...
Комкая в руках облезлую солдатскую папаху, он водил трясущимися пальцами над лицом убитого, словно боясь к нему притронуться. Сквозь редкие волосы просвечивала по-детски розовая макушка.
— Сынку-у-у...
Он поднял голову и, моргая слезящимися глазами, протянул свернутую бумажку.
— Ци нелюди запыску казалы передать. А вы мени сына дозвольте забраты. Змилуйтесь, ради бога.
Башлыков, появившись в проеме ворот, взял бумажку и снова отступил за стену.
— Так я визьму Степана?
— Бери...
Старик перехватил мертвое тело и, взвалив на плечо, медленно зашагал в сторону леса, шатаясь под тяжестью страшной ноши.
На чистой стороне титульного книжного листа — несколько корявых строчек: «Башлык, отдай офицера. Сразу уйдем. Благородное слово. Иначе всем смерть будет. Ответ жду через час. Кириллов».
— Ну, что надумали? — прокричали из леса.
— Предлагаю по-другому, — сложил рупором руки начальник милиции, — выходите и сдавайтесь. Кто не участвовал в расправах над советскими гражданами, будет помилован.
Ему ответили руганью.
— Живьем спалим, а девку...
Хрипатый голос из перелеска стал рассказывать, что они собираются сделать с нашим секретарем, когда она попадет им в руки. Люба, затравленно озираясь по сторонам, вдруг всхлипнула и, зажав лицо ладонями, выскочила из комнаты. От подступившего к горлу бешенства стало трудно дышать. Я рванул воротник рубашки, заикаясь, крикнул:
— Заткнитесь, гады! Черта с д-два вы нас возьмете!
В лесу дружно заржали.
— Не боись, паря, и тебе достанется. Дадим перед смертью попробовать!
Сергей взял приставленный к стене карабин и молча полез по узкой лестнице на чердак. Из-за ив продолжали неутомимо выкрикивать похабщину.
Выстрел над головой ударил сухо и четко. Голос поперхнулся, наступила тишина.
— Мишку убили! — ахнул кто-то.
— Ах, б...!
— Даешь комиссаров!
Поднялась суматошная стрельба.
Из окошка потянуло сырым, настоянным на прелой прошлогодней траве ветерком. Клочья облаков гнало за речку. Степь, внезапно осветившаяся косым солнечным лучом, заблестела, залоснилась разноцветными, коричневыми, зелеными, желтыми лоскутами.