Иван Михайлович подходит к костерку, разведенному на куске ржавой жести.
— Эх и запах! Скоро завтракать будем?
Я достаю из-за голенища сапога ложку, для приличия вытираю ее о рукав и, помешав бурлящее варево, осторожно отхлебываю. На вкус оно довольно противное и несоленое.
— Готово! Вставай, народ!
Из-за речки напоминают о том, что мы в окружении. Пуля, влетев в окно, цокает о стену, над головами. Следующая пронизывает чердачные доски.
Молча сидим кружком, хлебаем мутную клейкую похлебку. Люба, не обращая внимания на нас, нахохлилась над блокнотом.
— Секретарь, не обижай парня. — Сергей откладывает ложку в сторону. — Садись с нами, а то совсем Саню извела, даже аппетита лишился.
Василенко, увлеченно черпавший затируху, вздрагивает, расплескивает ее на колени и начинает медленно краснеть. Мы хохочем. К нам присоединяется Саня, правда, смех у него не очень-то веселый.
— Ну, черти! — Люба тоже смеется, захлопывает блокнот и, расталкивая всех, садится в кружок. — Ох и варево! — Она, морщась, отхлебывает из ложки и качает головой. — Автомобиль ты, Зайцев, лучше водишь. В общем, с должности повара я тебя снимаю, нет возражений?
— Нет!
Кажется, вопрос с продуктами решен.
Кириллов выразил желание лично переговорить с Иваном Михайловичем. Встреча состоялась у обломков саманного сарая. Мы опасались, что главарь подошлет вместо себя кого-нибудь другого и попытается убить Башлыкова. Но Прямухин подтвердил, что человек, шагающий к нам, Кириллов, и тогда навстречу ему вышел начальник милиции.
Кириллову лет сорок. Плотный, невысокого роста, он затянут в офицерский френч с портупеей. Кобура расстегнута, оружия в ней нет. Личность его нам незнакома, хотя орудовавших главарей мы знаем почти всех. Этот, по-видимому, пришел из других мест, возможно, с Тамбовщины.
Беседа длилась недолго, кивнув друг другу, оба молча разошлись. До мельницы ближе, и Башлыков возвратился первым. Кириллов обернулся и прибавил шагу. Боится, гад!
Башлыков приказал мне привести из подвала Прямухина. Когда я, доставив подполковника, собрался уйти, Иван Михайлович сделал знак, чтобы я остался.
— Знаешь, что Кириллов предложил? — помолчав, спросил он у Прямухина.
— Знаю, — усмехнулся подполковник, — отпустить меня, и тогда он оставит вас в покое. Кстати, давайте так и сделаем! Конечно, Кириллов дрянцо человек, может и обмануть, но я даю честное слово, что если вы меня освободите, я уведу отсюда всю шайку.
Прямухин, морщась, пошевелил связанными за спиной руками.
— Руки я тебе пока развязывать не буду, — сказал Башлыков. — Мужик ты прыткий, не дай бог, глупостей натворишь. А предложили мне вот что. — Он наклонился к подполковнику ближе. — Пристрелить тебя, а тело им отдать. За этот пустяк клянутся сразу исчезнуть. Вот как ты им нужен!
— Врешь, — спокойно отозвался Прямухин.
— Стар я врать. Сорок семь лет в мае стукнет. Видно, не надеются живым тебя отбить и оставлять тоже боятся. Понимают, что в любой момент наши нагрянут, а ты им, как кость в горле. Почему так, а?
Подполковник промолчал, только еще сильней задвигал связанными руками.
— Тогда я тебе объясню, — тихо проговорил Иван Михайлович, — слишком много ты знаешь. Я сначала думал, дело в тебе одном, мол, подполковник все же, чин немалый, поэтому и рвутся освободить. А им твои секреты дороже, чем ты сам. Кому только «им»? Дело, наверное, даже не в Кириллове. Он пешка, исполнитель. Я повадки этих молодцов знаю — наскочить из-за угла, пострелять, сжечь, и дай бог ноги! А тут двое суток вокруг нас вертятся, лбы под пули подставляют, а не уходят!
— Ну и что вы решили?
— Принять условия.
Прямухин, никак не реагируя на слова Ивана Михайловича, снова пошевелил связанными руками и, морщась, чертыхнулся.
— Скрутили как барана и откровенничать пытаетесь. Не надейтесь, не отпустит вас Кириллов. Кто ему даст гарантии, что вы из меня все не вытрясли?
— И это правда. Но мне кажется, он верит в вашу стойкость, — усмехнулся Иван Михайлович, — по крайней мере появится какой-то шанс спасти этих ребят, и, поверь, их жизни мне гораздо дороже всех твоих секретов.
— Ох, Башлыков, Башлыков, — засмеялся Прямухин, — одно удовольствие беседовать с тобой. Прямо в лоб правду-матку режешь. Ну, доставай свой маузер и кончай дело!
— Не жалко?
— Кого?
— Да себя самого. Прихлопнем тебя как злейшего врага Советской власти, заберут соратники твое бренное тело, вздохнут с облегчением и зароют где-нибудь в лесу — вечный покой христову воину!
— Как не жалко, — в тон ему отозвался Прямухин, — шесть лет отвоевал, жив остался, в этом сарае загибаться тем более не хочется. Только никакой вам выгоды в этом нет. Правильно ты думаешь, ценный я человек и интересного для вас много знаю.
— Например?
— Гарантии? — снова произнес он непонятное мне слово. — Где гарантия, что после моей исповеди вы меня не шлепнете и не вернете благополучно тело Кириллову?
— Какие я тебе гарантии дам? Если честное слово устроит, то даю слово, пока мы здесь живы, и ты жить будешь. Достаточно?
— Достаточно, — серьезно ответил Прямухин.