Я барахтаюсь, тщетно пытаясь поймать бревно. Тут бы и закончилось мое плавание, но под ногами вдруг чувствую дно. Бревно останавливается, ткнувшись в затопленные кусты. Стоя по горло в воде, с трудом выталкиваю его одной рукой и снова повисаю, зажав бревно под мышкой. Правая кисть, которую я держу, отдает тягучей пульсирующей болью. Опускаю раненую руку в воду, становится немного легче. Только бы не соскользнуть. На берег выбираться рано — могут перехватить. Надо выдержать хотя бы еще полчаса. Я почему-то не чувствую холода, сонное оцепенение расслабляет тело, но продолжаю, как клещ, цепляться за шершавую кору.
Потом я долго выбирался на обрывистый правый берег, держа руку над головой — мозжили разбитые пальцы. До Жердевки я дошел перед рассветом. До сих пор удивляюсь, как сумел эти восемь или десять верст прошагать. Меня ведь тогда корягой и в бок задело. Пройду сотню шагов и на корточки сажусь — дыхания не хватает. В Жердевке, на мое счастье, ночевал чоновский отряд из Царицына. Разбудили командира. Чернявый парень в накинутой на плечи кожаной куртке молча слушал меня, помаргивая сквозь стекла маленьких круглых очков. Нечего сказать, жалкое зрелище я из себя представлял: босой (сапоги сбросил по дороге, чтобы легче бежать), в разорванной гимнастерке, приплясывающий и скулящий от холода и боли. В избу набились еще ребята. Среди них я узнал наших, из кимовской ячейки маслозавода — Петю Скрынко и Костю Гуреева.
— Ты откуда взялся? — ахнул Костя.
— Оттуда, — тыча пальцем в сторону речки, снова стал объяснять я, — погибнут ведь люди, спасать надо...
Когда мы вместе с председателем жердевского сельсовета добрались на двуколке до мельницы, бой уже закончился. У опушки паслись стреноженные кони, на поваленном плетне сидел чоновец и переобувался. Другой, в белом выцветшем картузе, тащил из-под убитого бандита винтовку, которая за что-то зацепилась. Тогда он перевернул тело ногой, поднял винтовку за ремень и понес ее к куче оружия, сваленного на поляне. Еще десятка полтора убитых лежали на берегу речки. Видимо, бандитов прижали к воде.
Чоновцы толпились возле небольшого костерка, возбужденно переговариваясь.
— Стой! — крикнул я вознице и полез из двуколки.
Они лежали на одном большом куске брезента, Иван Михайлович, Саня и трое ребят-чоновцев. У Хохленка лицо закрыто буденовкой. Башлыков с вытянутыми вдоль тела руками. Кулаки стиснуты, возле уха черная дырочка, из которой змеится струйка запекшейся крови.
Память. Порой из нее напрочь вычеркиваются месяцы, даже годы и нередко остаются минуты. Оно осталось во мне, раннее апрельское утро, костер, голоса ребят, возбужденных боем и близостью смерти.
Люба подбежала ко мне и, привстав на цыпочки, обняла за шею.
— Доплыл! Какой ты молодец, Феденька! Мы думали, не дождемся! А Иван Михайлович говорит: он доплывет...
Люба вдруг разревелась, уткнувшись головой мне в грудь. Сзади протолкался Сергей, затормошил, прижал к себе нас обоих. Мне кажется, я тоже плакал. Размахивая руками, что-то рассказывал Петя Скрынко. Его слушали, смеялись. Заулыбался и я, хотя смысл до меня не доходил. Главное — мы уничтожили эту свору. Вот он, Кириллов, валяется в своем английском френче и блестящих сапогах. И Прямухин здесь. Сидит вместе с несколькими взятыми в плен бандитами. Руки ему развязали. Сейчас уже некуда бежать.
Простите нам этот смех рядом с погибшими друзьями. Мы смеялись не потому, что притупилась боль утраты. Просто мы были очень молоды.
Никому из нас не достанется легкой судьбы. Через несколько недель погибнет Люба Абрамцева, секретарь укома комсомола, первая моя любовь. Обоих сыновей не дождется с Отечественной войны Борис Кедрич. Жестоко и несправедливо будет складываться жизнь Сергея Москвина, будущего командира дивизии Советской Армии, умершего за год до начала войны в лагере на берегу Охотского моря.
Но все же мы были счастливы тогда. Мы умели побеждать и верили, что научим этому своих детей.
Был сентябрь. Где-то гремел, откатываясь на восток, огромный тысячекилометровый фронт. Война еще не пришла сюда, и аэродром, расположенный на берегу пересохшей степной речки, жил почти мирной жизнью. Днем проводились учения, а вечером летчики, в большинстве своем двадцатилетние мальчишки, вчерашние курсанты ускоренных выпусков, гадали, куда бросят их полк, и бегали в самоволку в соседнюю станицу. Нетерпеливо ожидая приказа и боясь, что война кончится без их участия, они не задумывались, какими скупыми мерками отмеряется жизнь на фронте и как мало ее отпущено большинству из них.
У пожилого красноармейца из роты обслуживания под Ленинградом воевал сын такого же возраста, как летчики. О боях на северо-западном направлении сообщали скупо, но чутьем бывалого солдата он догадывался, что нашим приходится там тяжело, и мучительно переживал за сына.