Кресло тут имелось, но я не стал садиться, а продолжил разглядывать мастерскую. Мне и раньше доводилось бывать в подобных местах, но всё же сто лет назад технологии сильно не дотягивали до современных.
Пока я глазел на всё это добро, Троекуров наконец соизволил появиться.
Из-за ширмы вышел… вышло… э-э…
Короче говоря, появилось оно. Уже не совсем Троекуров, но и не совсем не он. Это был мехо-голем — такой же андрогин из белого сплава, совершенный и современный экзоскелет, на которых я насмотрелся в червоточине с будущим.
— Кхм… — кашлянул я, уставившись на мехо-голема.
— Ха-ха, голубчик, — ровным голосом отреагировало существо. — Вы бы себя видели.
Я прокашлялся и выдавил:
— Ну да. Хотел бы я сказать вам то же самое.
Мехо-голем развёл руки в стороны. Вроде, по-человечески, а вроде, и не совсем.
— Позвольте представиться, дорогой Алексей. Меня зовут Соломон-два.
Он сделал вескую паузу и добавил:
— Это я создал программу «Спасение».
В этот момент я даже не нашёл слов.
В памяти тут же всплыло, как в будущем я познакомился с мехо-големом Соломоном-2, и как он так же веско объявил мне, что создал программу «Спасение».
Это значило, что ещё один из пазлов того самого будущего встал на своё место. Профессор Троекуров теперь Соломон-2 и занимается разработкой программы «Спасение».
— Вот же сукин сын, — пробормотал я себе под нос.
Мехо-голем склонил голову набок.
— Не совсем понимаю, голубчик.
Его белое лицо не выдало никаких эмоций, но голос дал понять, что существо в недоумении.
Забавно, но понятие «сукин сын» почему-то не вошло в словарный запас второго по счёту Соломона на планете.
— Это похвала, господин Соломон, — пояснил я, как будто ребёнку. — Так люди выражают своё восхищение.
Это была ирония, конечно, но механическому Троекурову выражение понравилось. Он принял мои слова за чистую монету.
— Да. Именно так. Я настоящий сукин сын. Верно сказано. Я сделал чудо.
При слове «чудо» у меня в голове заиграла рекламная мелодия: «Ла-Ла-Ла! Брось все дела!», а перед глазами возникла картина, как на верстаке у Виринеи измученный и мёртвый старик превращается в мутанта и брызжет кровью.
— Не произносите при мне слово «чудо», — попросил я. — Оно вызывает у меня не совсем стандартные ассоциации.
— Оу… хорошо, — ответил Троекуров. — Но вы, Алексей, между прочим, тоже сукин сын. Именно вы натолкнули меня на мысль, как сделать новое тело для моего внука и как должна выглядеть программа «Спасение».
Я кивнул, соглашаясь с тем, что я — тот еще сукин сын, потому что без зазрения совести продолжаю смертельно опасную игру с будущим.
— А где Семён? — спросил я. — Точнее, Соломон-один.
Мехо-голем указал на ширму.
— Там. Хотите посмотреть?
Вместе мы прошли к ширме, за которой скрывалось большое кресло с датчиками. В нём сидел ещё один мехо-голем, такой же белый андрогин, как профессор Троекуров.
Мехо-голем не двигался, его глаза были закрыты белыми искусственными веками, а из головы торчали датчики и провода, выходящие на компьютер.
Рядом, на операционном столе, лежало старое механическое тело Семёна — тот самый неуклюжий стальной увалень, «Неудачная версия» из Музея будущего, первый и единственный мехо-голем, который умел смеяться, да ещё таким заразительным смехом, дёргаясь и побрякивая всем своим несовершенным телом.
Вскрытая черепная коробка старого образца ясно говорила о том, что мозг Семёна оттуда вынули и перенесли в более современную модель «человека». Практически идеальную.
— Он пока адаптируется, — сообщил профессор. — Ему сложнее, чем мне. Он был ослаблен и не подготовлен.
Я повернулся к профессору.
У меня возник резонный вопрос.
— Если мозг Семёна в этого мехо-голема внедряли вы, то кто же внедрял ваш мозг?
— Отличный вопрос, голубчик, — отозвался Троекуров. — Меня оперировал Семён. Он тоже алхимик Пути Прагма, если вы забыли. Не самый лучший, но всё же. К тому же, я всё подготовил для процедуры, а ему оставалось только вынуть мой мозг и сделать так, чтобы он не выпал у него из рук.
— М-м, — мыкнул я, оставляя мнение при себе.
На самом деле, как бы я ни восхищался Троекуровым, порой он пугал меня своей безалаберностью и надеждой на легендарный русский авось.
— И как долго Соломон-один будет адаптироваться? — спросил я.
Троекуров сделал быстрые вычисления в уме и выдал результат:
— Через семьдесят два часа пятнадцать минут и двадцать три секунды… двадцать две… двадцать одну…
— Ясно, — кивнул я. — Значит, через трое суток.
— Через трое суток, пятнадцать минут и девятнадцать секунд… восемнадцать… семнадцать… — педантично поправил меня профессор.
— Да, я понял.
— Однако, скажу вам одну вещь! — вдруг добавил Троекуров, его глаза мигнули светом, отражая любопытство и азарт. — Мне нужно провести соответствующие тесты, прежде чем внедрять технологию в массы и презентовать её высшему руководству страны.
— Так проводите, — ответил я.
— Не всё так просто, голубчик. Мне нужен полигон для тестирования. Максимально опасный, чтобы доработать механизмы защиты от тёмного эфира.
Я сощурился.
— Максимально опасный?
