— Гедеон… это сильнее меня… Гедеон, прости. Я предала тебя, но всё зря… зря… какая же я дура…
Её рука тянется к женской сумочке и вынимает оттуда вчетверо сложенный крупный лист. Девушка прижимает его к груди и наконец открывает воспалённые от слёз глаза.
Пальцы разворачивают лист.
Ладонь ложится на портрет Алексея Бринера, нарисованный Анастасией Баженовой. Именно этот рисунок дочь Волота подарила мне, когда находилась в плену в моём доме. Тогда я не стал выбрасывать портрет Алекса и сунул в коробку с канцелярией, а потом эта коробка перекочевала уже в дом на Белом Озере.
Теперь этот портрет оказался у Виринеи.
Я продолжал наблюдать, как она гладит его пальцами, как проводит розовым ноготком по нарисованным кистью глазам Алекса, по его бровям и губам, что-то шепчет.
Но в этот раз ей нужна была помощь.
В тот же час Абубакар сделал так, чтобы в распахнутое окно комнаты якобы случайно влетела листовка насчет объявленной депортации нео-рас.
Увидев листовку, Виринея замерла и поменялась в лице, а потом вскочила вместе с портретом в руке.
— Боже мой! Ну конечно! Конечно!..
От радости она чмокнула портрет, бережно сложила его и сунула в свою сумочку, а потом схватила её и понеслась в соседнюю комнату, к Зигбо.
Это случилось ещё неделю назад.
И вот за очередной медитацией меня застал новый доклад Абубакара.
От неожиданности я вздрогнул и распахнул глаза, сидя в медитативной позе на ковре в гостиной.
Больше времени на подготовку у меня не осталось.
Как и права на ошибку.
Я поднялся с ковра и направился к телефону.
— Это Бринер, — сказал я в телефонную трубку, как только мне ответили. — Соедините с Жаном Николаевичем. Код триста, пять, ноль.
Я бы мог назвать другой код, потому что дело было серьёзным, но мне не хотелось сейчас лишней шумихи. Пусть она будет потом.
Секретарь генерала Чекалина ответил почти сразу.
— Нужен пропуск, — сообщил я без пояснений.
Жан Николаевич сразу понял, что речь идёт о пропуске через границу на нулевом меридиане.
Причём это был первый подобный документ за последние пятьдесят лет. Люди не посещали Нео-сторону из-за тёмного эфира, а подобные пропуска получали только представители нео-рас, пересекающие границу.
Секретарь смолк.
Когда его напряжённое молчание затянулось, я спросил:
— Вы меня слышите?
Он прокашлялся.
— Да, Алексей Петрович. Слышу. Я знал, что это когда-нибудь случится, но всё равно оказался застигнут врасплох. Простите мне мою… мою растерянность. Вы идёте на большой риск.
Он редко говорил так много слов по телефону, поэтому вывод напрашивался очевидный: Жана Николаевича что-то беспокоит.
— В чём дело? — прямо спросил я. — С пропуском могут быть проблемы?
Он быстро пришёл в себя и ответил по-обыкновению коротко:
— Проблем не будет. Сделаем.
— И ещё кое-что, — добавил я. — Мне нужна уборщица. Накопилось много пыли.
Секретарь опять забеспокоился.
— Уборщица, которая… — начал он.
— Да, она самая, — перебил я. — Буду ждать её послезавтра.
— Сделаем, — опять отчеканил Жан Николаевич. — А что насчёт госпожи Ворониной? Мы можем забрать её уже сегодня.
Мне пришлось врать в очередной раз.
— Нет, ей надо ещё пару дней, чтобы закончить эксперимент. Думаю, это будет прорыв.
— Хорошо, — согласился секретарь, полностью мне доверяя, — тогда отправлю своих ребят к вам через два дня.
Я положил трубку и потёр лоб.
Моё враньё насчёт Виринеи, уж точно, не прибавит мне расположения военных. Спасало лишь то, что через два дня меня здесь уже не будет. Главное, чтобы и Виринея не сгинула на Нео-стороне.
Абубакар ответил не сразу, хотя на одиннадцатом ранге между нами была мощнейшая ментальная связь.
Через минуту он наконец оповестил:
Картина в сознании предстала неприятная.
