Последний романтик полностью

– А почему вы не ушли раньше? – спросил Джонатан. – Мне казалось, я был вашим последним пациентом.

– Мне пришлось зайти проверить кое-кого в реанимации, – ответила Рене. – Это новорожденный младенец.

– Что случилось?

Рене помедлила. Что случилось? Почему она ходила навещать младенца, который не был ее пациентом, которого она не лечила, с которым у нее не было никаких связей? Рене рассказала Джонатану о том, как родители приехали в приемное отделение, о неудачных домашних родах, о предупреждении подобных ситуаций. «Почему люди такие идиоты? – спросила она. – Почему они подвергают себя и своих близких такому риску?» Она говорила о домашних родах, но в большей степени имела в виду Джо. Она, конечно, не называла его имени, и этот Джонатан Франк ничего не знал о ней, не знал о смерти отца, о том, что у нее есть младший брат, и ей иногда кажется, что она вырастила его в большей степени, чем их мать. Что этот маленький брат вырос во взрослого, во всех материальных смыслах успешного, счастливого, благополучного человека и все же продолжает распространять вокруг себя чувство заброшенности и потери, но при этом по каким-то причинам отказывается от терапии, не обсуждает это с друзьями, пытается поддерживать иллюзию собственных сил – и эта пустота стала его оболочкой. Рене вспомнила ярость Джо с кочергой в день похорон отца. Отчасти Джо до сих пор был тем мальчиком, продолжающим разрушать свой желтый дом, фотографии своей семьи, которой никогда больше не будет.

– Я очень сочувствую, – сказал Джонатан. – Насчет этого малыша.

– Спасибо, – ответила Рене.

«Интересно, – подумала она, – что он обо мне думает. Женщина, пускающая слюни над младенцами?» Может быть, стоит рассказать ему, как она однажды была с отцом на рыбалке на Лонг-Айленде. Он тогда арендовал катер, большую лодку, но взял с собой только Рене. Она помнила, как он сказал: «Только мы с тобой, детка», – таким странным, скрипучим голосом, он явно изображал кого-то, хотя она и не знала, кого именно. Тогда Рене растерялась, не понимая, может быть, папа ждет от нее какого-то специального ответа. Ей не хотелось его разочаровывать, особенно в такой выдающийся день, так что она забралась в лодку и сосредоточенно начала нанизывать червей на крючки. Она сидела на солнышке с папой, и он взял с собой бутерброды с салями, ее любимые, и банки колы, и держала в руках удочку, пока они не заныли, и ей хотелось, чтобы этот день не кончался. Ей было тогда девять, может быть, десять.

– А когда прояснится с ребенком? – спросил Джонатан. – Я имею в виду долгосрочные проявления?

– Ну, возможно, что прямо завтра, – ответила Рене. – Или спустя несколько лет. Мы не знаем, как и когда могут проявиться такие родовые травмы.

Она снова подумала об отце, и том дне на рыбалке, и чертовых червях на крючке, и банке сладкой колы, и о брате Джо. «Я могу бросить, Рене. Не волнуйся», – сказал он ей. Почему люди не думают о той ответственности, которая появляется у тебя, если тебя кто-то любит? Это так ее злило. Как просто было этим мужчине и женщине сохранить своего ребенка в безопасности. Как просто было бы Джо перестать делать то, что он делал. Его зависимость не была необратимой, отчаянной. Просто дурацкие вседозволенность и распущенность. Он мог ловить кайф, когда и как он хотел, и он это делал. «Это так приятно, – говорил ей Джо, – как возбуждение, как секс, почти так же, как влюбленность».

– Вы быстро ходите, – вдруг сказал Джонатан. – Я едва за вами поспеваю.

Рене остановилась.

– Что вы сказали?

– Вы очень быстро ходите.

– Откуда вы… – Рене огляделась вокруг.

Прямо напротив нее, на той стороне улицы, стоял Джонатан Франк, прижимающий к уху телефон. Он помахал ей здоровой рукой.

Движение на улице было интенсивным, и как раз в этот момент между ними проехал белый фургон, заслонив Джонатана, но он проехал, а тот остался на месте. Все еще махая ей рукой. Рене подождала зеленого света светофора и перешла через улицу.

Кайл Морган жил в одном из громадных серых каменных домов на Центральный парк Вест-авеню. Они вызывали в воображении сцены с дамами в платьях с корсетами и кавалерами в крахмальных манишках. Вечные дома, которые переживут нас всех. Я бывала там и раньше – Кайл с Джо дружили со времен колледжа, – но величественность этого места всегда меня поражала.

Привратник в длинной черной ливрее слегка поклонился мне, впуская в несколько затемненный мраморный подъезд и провожая к старомодному лифту с медными кнопками и раздвижной, как гармошка, дверью. Я поднималась вверх, вверх, вверх, и переливающиеся звуки музыки и разговоров становились все громче. Наверху двери лифта выходили прямо в квартиру Кайла.