– Ну вот и славно, теперь всем вам после урока будет награда, – ухмыльнувшись, сказал Кайл. – Прежде всего я хотел поблагодарить всех вас за то, что вы пришли поздравить Джо и Сандрин. – Несколько восторженных криков, аплодисменты. – Думаю, что выражу чувства многих друзей Джо, если скажу Сандрин спасибо за то, что она убрала наконец Джо Скиннера с рынка, и теперь у многих из нас появился шанс. – Смех и крики. – И, я уверен, подруги Сандрин сказали бы то же самое. Дорогая, сегодня ты просто чудесное видение, вот правда. – Сандрин в толпе кивнула белокурой головкой.
Кайл всегда нравился мне больше многих друзей Джо из колледжа. Может быть, дело было в том, что он был хоть и гетеросексуален, но не совсем. Возможно, он был слегка влюблен в Джо, или в кого-то еще из их соседей по общежитию, или во всех сразу. До Олдена он учился в Академии Дайтон, мужской школе-интернате, где был капитаном теннисной команды. Его образ жизни оплачивался банком его отца, но Кайл относился к своим привилегиям очень легко и с удовольствием делился ими с окружающими. Я получала от него билеты на концерты, приглашения на праздники и вечеринки, куда сам Кайл пойти не мог, рабочее интервью (хотя и не саму работу) в одном либеральном фонде. Поскольку я была младшей сестренкой Джо, Кайл окружил меня обширной сетью своей заботы и щедрости, и находиться там было тепло и хорошо. Для Джо это много лет было больше чем домом.
Кайл неторопливо, витиевато рассказывал об их с Джо совместной учебе в Олдене, о тех годах волшебной мечты, как он назвал их, и студенческого братства, и той любви, которую они все испытывали друг к другу.
– У нас никогда не было лучшего организатора вечеринок, – сказал Кайл. – Да, Джо? Я прав? Все были какие-то психи.
Джо поднял руку и завопил:
– Ка-айл, – громким, завывающим голосом. Он разбил имя на два раздельных слога – Ка-айл – и повторял их снова и снова, как заклинание. Кайл рассмеялся и поднял руку в ответ, и вскоре все соседи по общежитию – а их тут было минимум тридцать – последовали за ними. По мере продолжения криков слово изменилось и перестало быть человеческим именем, а стало чем-то еще. Чем-то животным и неподходящим моменту. Звук, искаженный целью, для которой был использован.
Но постепенно руки опустились, а крики замерли. Только Джо продолжал. В одиночку он все скандировал с той же громкостью, в том же ритме:
– Ка-айл, Ка-айл.
С моего места мне не было видно Джо; я только слышала его голос.
Кайл неуверенно оглядел толпу.
– Сандрин, – сказал он в микрофон. – Ты тут? Мне кажется, твоему жениху не помешал бы стакан воды. – Он нервно рассмеялся, и тут на сцену вышел Эйс и начал представлять следующего выступающего так громко, что его голос почти заглушил крики Джо. И вопли Джо внезапно затихли, и началась следующая речь, на сей раз какой-то знакомой Сандрин.
Весь эпизод занял не больше пяти минут, но он изменил настроение в зале. Вечер был расстроен, почти на грани провала, как будто в этом ритмичном скандировании был скрытый смысл, который уловили все, кроме Джо.
И тут настала моя очередь. Кайл сделал краткое вступление. Наступила шуршащая тишина, в которой головы всех присутствующих поворачивались в мою сторону, пока я выходила на сцену. Я наслаждалась значительностью всех этих взглядов, обращенных на меня, вниманием друзей и коллег Джо, выражением удивления на лицах его соучеников: смотрите, это Фиона, она больше не трусит за спортивной умницей Рене и мечтательной красоткой Кэролайн. Она больше не толстая, не застенчивая, совсем взрослая женщина.
– Стихотворение называется «Он и Она», – объявила я, откидывая с лица кудрявую прядь.
Я начала читать. Я думала не о толпе, не о Номере 23, Джо, Сандрин и даже не о стихах в целом, их значение, чувства, которые я хотела вызвать (желание и надежду, гордость и страсть), но только о звучании каждого отдельного слова, о музыкальности всего в целом, о ритме. Я погрузилась в мелодику стихов так же, как другие поэты, выдающиеся замечательные поэты, которых я видела за чтением их работы.
Я дочитала почти до середины, когда начался шум. Он исходил из самого конца помещения, ропот разговоров, не громкий, но достаточно различимый, чтобы до меня донеслось отдельное слово –
