– Какая разница? – возразила Катя. – Эти религиозные фанатики ведут войны по наущению Церкви, теряют свои жизни и состояния по одному ее слову, нет ничего, что было бы выше веры для средневекового человека. Ты вспомни, Вадик, как возмущалась Ольга, помнишь, когда был ранен сенешаль короля Жуанвилль? Его священнику, который тоже был болен, приходилось служить мессу у него в шатре. Во время освящения ему стало плохо, и он упал возле кровати. Жуанвилль соскочил с постели, помог ему подняться и сказал ему, чтобы он продолжал, пока не закончит, чтобы завершить таинство, – и это вместо того, чтобы, как кажется верным нам, позвать врача! Ты только представь себе, насколько для них обряд важнее жизни человека! Насколько мир горний важнее мира земного! Если Церковь убедит людей, что наша смерть спасет их от болезни и подарит победу, то нас прикончат еще раньше, чем это успеет сделать палач, и каждый посчитает за долг христианина бросить в нас камень.
– Катя, – содрогнулась я, – ты все больше напоминаешь мне саркастического Герцога д'Эсте. Всякий раз, как он заводил разговор о Церкви, я лишалась веры вообще.
– Недаром я всегда придерживался мнения Ницше, который сказал, что в мире был только один истинный христианин и тот умер на кресте, – проворчал Вадик.
– А помните, что нам философиня сказала? Что Европейский Союз обозначил эпоху, в которой живем мы все, постхристианской? То есть что христианство – это уже не определяющий вектор развития европейской культуры. Люди перестают верить Церкви, но по-прежнему верят в Бога, только каждый по-своему, – Катя умолкла, потом вновь заговорила, словно потерявшись в своих мыслях. – Может, даже лучше, когда люди верят одинаково, и за разночтения наказывают, как за преступление. За одну и ту же веру они встают плечо к плечу.
– Проблема людей не в том, что они придерживаются разных религий, а в том, что они не видят их истинного смысла. Вера, какой бы она ни была, создана для того, чтобы человек стремился к идеалу, меняя себя, работая над своими чувствами и страстями, – я вдруг вспомнила слова отца Джакомо о пути становления веры. – Человек понимает, что смысл его жизни достичь этого идеала, так? Но потом появляется организация, которая объединяет людей и создает новое духовное государство, Церковь. Она называет себя Телом Христовым, но управляется людьми, такими же, как ты и я, со своими грехами и недостатками. Священники очень быстро поняли, что в их руках огромная власть, и они стали считать себя вправе управлять монархами, уничтожать людей, богатеть за счет страха верующих. Они думают, что способны истолковывать желания Бога…
– Ага, как жрецы, которые по внутренностям животных читали послания богов, – встрял Вадик.
– Да, – подтвердила Катя.
– Так что же, – вернула я друзей с философских вершин на грешную землю, – у нас нет выхода, и мы будем пассивно ждать, когда нас прикончат?
– Постарайтесь отнестись к этому философски, – заметила Катя, – человек все равно умирает, рано или поздно, какая разница, когда и где?
– Лучше все-таки поздно, чем рано, – заметил Вадик. – Я еще пожить хочу…
– Зачем? Что ты можешь сделать в этой жизни? Жениться, поработать, родить детей? Это ровным счетом ничего не значит для мира, ты не изменишь хода событий и времени. Мы все канем в неизвестность, как миллиарды людей до нас, разве нас волнует их судьба? Наших имен не будут помнить, так что не вижу разницы, умрем мы здесь или в Москве.
– Так, давайте заканчивать этот мрачный разговор, – не выдержала я, – а то я повешусь на прутьях решетки прежде, чем завершится суд. Я уверена, мы сможем оправдаться, и нас не осудят, давайте до утра доживем.
– Да, завтра будет видно, – добавил Вадик, и мы замолчали. Я слышала, как крыса шелестела под моей кроватью, но вскоре тоже угомонилась.
Клементина лежала на берегу, когда я подошла к ней поближе. Она была мертва, ее тело было бледным с синеватым оттенком, в воздухе уже веял запах тления. В руках она сжимала то, что я очень хотела у нее забрать – красивое ожерелье из изумрудных камней, золотые нити плетения нежно блестели на солнце, чьи лучи проникали сквозь листву плакучих ив, ветви тихо колыхались в полуденной тишине реки. Я осторожно присела рядом с ней, словно боялась разбудить, но она была мертва, в этом я была уверена. Ее немного раскосые глаза с черными ресницами были закрыты, на сладострастных пухлых губах запеклась кровь. Костлявые пальцы, сжимавшие ожерелье, были больше похожи на пальцы пожилой женщины, чем юной девушки. Да и в густых черных волосах Клементины я заметила непонятно откуда взявшиеся седые пряди. Я протянула к ожерелью руку и…
– Будь осторожна, – раздалось надо мной. От неожиданности я вздрогнула и убрала руку от тела. На другом берегу реки стояла женщина в светлом платье. Ее лицо словно светилось изнутри, поэтому черты лица расплывались, но мне показалось, что это мое отражение в зеркале – настолько похожи мы были. Она улыбалась, и в ее глазах я прочла любовь и сострадание, даже жалость.
– Кто вы? – зная ответ, спросила я.
