– Не надо, Катя, сама понимаешь, помощь раненым ни при чем. Все началось еще на Кипре, – сухо осадил ее Вадик. И потом обратился ко мне: – Ты так легко слилась с ней, потому что вы похожи характерами. Обе педантичные, гордые, себе на уме… и слишком холодные.
– Холодные? – я возмутилась. – Ну уж в этом ты не прав! Тебе ли меня не знать!
– Извини, не так выразился… Возможно, ты эмоциональна по отношению к тем, с кем себя уютно и хорошо чувствуешь. По отношению к незнакомым и малознакомым людям ты просто лед. Как вспомню тебя на первом курсе, пока в экспедицию не поехали – так дрожь берет! Ни ты, ни Анна не замечаете того, что чувствуют люди вокруг вас, слишком погружены в себя, чтобы видеть остальных.
– И чего же я не замечаю в остальных? – начиная злиться, спросила я. Мы с Вадиком уже почти ругались, но говорили пока еще сдержанным тоном.
– Ты не замечаешь, когда человек относится к тебе с симпатией, и отталкиваешь его!
– Это ты про герцога?
– При чем здесь герцог! Разуй глаза, Ольга! Ты ведь даже в Москве не замечала, когда парень смотрел на тебя с явной симпатией!
Что? На меня? Смотрят? Почему я этого не замечала? Я думала, на меня не смотрит никто… А оказалось,
– Кто смотрит? – начала я выпытывать у Вадика. – Приведи пример!
– Не стану! – отрезал Вадик. – Я не стану сплетничать, если ты постараешься, разуешь глаза, высунешь свою голову из панциря, в котором так уютно, то сама заметишь! Присмотрись и заметишь!
– Это кто-то с курса? С факультета? – продолжала допытываться я, но Вадик упрямо молчал.
– Поболтали? – мило поинтересовалась Катя, словно только что вошла в камеру. – Вот и хорошо, теперь давайте подумаем, как отсюда выбираться будем?
– Предлагаю подкоп, – сказал Вадик.
– А я подпил решетки, – продолжила я.
– А я вынос наших тел с выкидыванием их в Нил, – передразнила Катя. – Серьезно же, давайте решать.
– Да что вы волнуетесь, – как можно более оптимистично сказала я, – вот увидите, нас оправдают.
– Оправдают… Как же! Держи карман шире! Да нас за эти четыре дня никто даже не навестил!
Катя была права. Кроме Висконти, больше к нам никто не приходил.
Я начинала беспокоиться, мне казалось, что лагерь вымер из-за эпидемии, потому что все, что мы слышали, – это печальные погребальные гимны, доносившиеся иногда, и звуки отдаленных битв. Моим настоящим страхом было не решение духовного суда, а опасение, что в один прекрасный день рыцари уйдут из города и забудут о нас, оставив запертыми в темнице. И конечно, я сильно волновалась за герцога и отца Джакомо, за Николетту и остальных друзей. Мы ничего о них не знали, наш стражник оказался неразговорчивым малым, и беспокойство, нервное напряжение росли в нас с каждой минутой.
Этот информационный голод, как назвал его Вадик, был, по его мнению, еще одной пыткой мстительного архиепископа, потому что даже мы замечали, как от допроса к допросу начинали сдавать нервы. Чтобы хоть как-то отыграться, мы прозвали крысу, что жила с нами в камере, Де Бове, и веселились, заставляя ее клянчить у нас хлеб и рыбу. Катя, когда мы ей впервые показали нашу подругу по несчастью, чуть на стену не полезла от испуга, но потом привыкла.
Крыса вскоре поняла, что она нам нравится, и обнаглела вконец, как избалованный ребенок. Она уже не скрывалась по углам, а лезла под ноги, прыгала на постель и стол, умывалась исключительно у кого-нибудь на коленях и заметно округлилась.
– Начинала она, как и любой монастырский орден, с уединения и поста, – философски заметил Вадик, – а в результате обнаглела, раздалась, начала повсюду совать свой нос, сидеть на женских коленях и не чуждаться веселья. Еще немного, и она введет диктаторские порядки в камере.
В тюрьме у нас появилась возможность общаться, как прежде, втроем, возможность, которой мы были лишены, будучи в лагере на глазах у всех. Мы знали, что стражник живет в конце коридора за дверью, и поэтому чувствовали определенную свободу в общении. Окошко находилось слишком высоко, и мы не могли из него выглянуть, поэтому в часы невольного досуга, на который нас обрекли судьи, мы разговаривали обо всем и обо всех.
Но неопределенность, организованная вокруг нас, все же понемногу начала размывать наше яркое общение, и очень часто мы сидели по разным углам камеры, сосредоточенно пытаясь угадать, что творится в умах наших инквизиторов. После очередного допроса Вадик и я вернулись совершенно измотанными. Мы сидели, переживая за Катю, чье самочувствие то улучшалось, то становилось хуже из-за плохой пищи и лихорадки. Когда ее арестовали, она шла на поправку, теперь же у нее начался рецидив, который из-за отсутствия лекарств проходил в более тяжелой форме.
Внезапно солнечное пятно от окна исчезло на стене, и мы подняли головы.
– Донна! – послышался такой родной и долгожданный голос герцога Бургундского, что я не смогла сдержать радостного возгласа.
– Гийом! – я бросилась к нему. – Гийом, друг мой, вытащите нас отсюда!
Я подбежала к самой стене, но поняла, что он не видит меня, и отступила назад.
