– Жаль, конечно, – ухмыляясь и дрожа, сказала Катя. – Но все равно, спасибо за заботу.
Нам принесли одеяла, мы накрыли ими Катю. Сердобольные стражники согрели нам воды, и мы напоили ее каким-то невообразимым бульоном. Катю перестало трясти, и она задремала. Сидя на кровати, мы с Вадиком шепотом переговаривались, чтобы не мешать ей отдыхать.
– Какое ужасное время! – вздохнул Вадик, сгибая и разгибая огромные кулачищи. – Люди готовы перегрызть друг другу глотку ни за что. Я разочарован в походах, это просто истребление одного стада другим.
– Но ведь они верят настолько сильно, что очень немногие под угрозой смерти отрекаются от своей веры.
– Да они просто лицемерны насквозь или тупы как пробки! – Вадик испуганно прикрыл рот, ему показалось, что он слишком громко это сказал. Но Катя продолжала тихо спать. – Ну, что им стоит отречься для вида и спасти свою шкуру? Ведь потом они могут вернуться к своим и продолжать верить, да даже совершая намаз, можно читать про себя свои молитвы, к тебе в голову и сердце никто не заглянет, но, по крайней мере, твоя голова не будет красоваться на воротах Каира.
– Хочешь сказать, что ты бы отрекся?
– Да конечно! Я вообще не вижу в этом проблемы и трудности. Нельзя заставить верить силой, это противоестественно, так же, как силой заставить любить.
– Я даже не подозревала в тебе подобного практицизма, Вадик, – задумчиво сказала я, глядя, как из-под Катиной кровати высовывается знакомая усатая морда.
– Учись выживанию, детка, – усмехнулся мой друг и тоже увидел крысу.
– Она здесь еще до нас была, – шепотом сказала я. – Смотри, – я бросила крысе мякиш хлеба, и она его съела, потом вылезла и, встав на заднее лапки, начала просить добавки.
– Видишь? Ее кто-то надрессировал.
Мы развлекались с крысой, потом Вадик, заметив, что Катя начала ворочаться, шуганул зверька и как раз вовремя, потому что в этот момент Катя открыла глаза и села на край кровати, потирая глаза.
На третий день судьи решили допросить подозреваемых по второму обвинению: в ереси и причастности к движению альбигойцев.
Донна Анна вошла в залу, спокойно и холодно глядя на окружавших ее людей. Молча села в кресло и подняла взгляд мимо архиепископа на легата.
– Как вы относитесь к исповеди, донна Анна? – начал свой допрос сухонький старичок из свиты легата.
– Я исповедуюсь моему духовному отцу, как и подобает христианке, – с достоинством глухо произнесла донна. – Я стараюсь облегчать душу каждый день или же каждое воскресение, но вчера моего духовника не привели, несмотря на мои просьбы.
– Считаете ли вы, что Церковь несет в себе божью благодать и служит спасению верующих?
Взгляд донны странно заметался по сторонам, словно она пыталась возразить, но приказала самой себе молчать.
– Да.
– Отрицаете ли вы святость креста?
– Нет, – поспешила ответить донна. – К чему такие странные вопросы?
– Верите ли вы в существование Ада и Рая? В воскресение из мертвых? В Страшный суд? – продолжал священник, игнорируя вопрос донны.
– Я верю во все, во что подобает верить истинной христианке.
– Отрицаете ли вы свою причастность к ереси альбигойцев и какой-либо иной ереси паразитирующей тело Церкви?
– Да, отрицаю.
– Я закончил свой допрос, – объявил легату капеллан. Поднялся архиепископ.
– Позвольте мне задать обвиняемой несколько вопросов, Ваше Высокопреосвященство.
Легат кивнул, не заметив умоляющего взгляда донны.
– Донна, вы выросли на юге Франции, общались со многими знатными баронами Юга, скажите, не было ли среди ваших знакомых добрых людей?
– Добрых людей? – переспросила донна. – Я не понимаю…
– Добрые люди – это те, кто отрекся от мира посредством нехитрого ритуала утешения.
– Этот ритуал принимается Церковью?
– Нет, – через силу ответил архиепископ.
– Тогда таких знакомых у меня быть не могло, – легко ответила донна.
Она отвечала еще на десятки вопросов, но если не знала, как ответить, просто говорила, что придерживается единственно правильной веры, и ничто не могло ее заставить свернуть с этого пути.
Мы вернулись в камеру уставшими и измученными. Пропал былой задор и веселье, желание рассуждать и философствовать. Тоска и тягостное ожидание начали оказывать свое разрушающее воздействие. Мы не знали, что творится в лагере, не знали, сколько еще нас будут судить и чем закончатся все эти бесчисленные допросы.
– Короче, сожгут нас на фиг! – сурово заключил Вадик после того, как мы часа два просидели в тишине.
– Господь не допустит подобной несправедливости, – задумчиво заметила я.
– Оль, ты хоть слышишь, что ты говоришь? С нами-то прекращай играть! У тебя башка, по-моему, съехала, – проворчала Катя.
Я непонимающе подняла на нее взгляд и, осознав, что сказала, опешила и испугалась.
– Я… мне кажется, я схожу с ума… Где же я? Где Анна?
– Да вы обе надоели! Вот вы где у меня сидите! – Катя провела рукой по шее. – Если бы не ВАШИ выступления и игра в госпиталь,
