– Донна, позвольте, я помогу, – Вадик подхватил меня снизу и приподнял немного, так, что я стала выше.
– Герцог, вы ведь не думаете, что я действительно виновна в том, в чем меня обвиняют? – спросила я, не понимая, почему он молчит. – Вы верите, что я невиновна?
Казалось, что прежде, чем он ответил, прошла целая вечность, я видела борьбу на его лице, похудевшем от испытаний и почерневшем от солнца. Наконец, опустив голову и держась рукой за решетку, он кивнул:
– Да.
– Вы поможете мне? – с растущей надеждой спросила я.
– Да, – с еще большей внутренней борьбой нерешительно произнес он. Потом поднял голову и твердо повторил: – Да, я сделаю все, чтобы помочь вам.
Я облегченно вздохнула.
– Благодарю вас, друг мой! Благодарю вас… – я даже не могла поверить в это чудо и в то, что герцог действительно сидит у окна. Вместо ответа он прижался теснее плечом к решетке и протянул мне руку.
Его рука, опускающаяся через окошко в темницу, казалось, была протянута мне небесами, словно спасательный круг, бросаемый утопающему. А для меня в тот момент это была связь прошлого с будущим, причем прошлое было здесь, внизу, а будущее сбрасывало вниз, как веревку, связь времен, чтобы я решилась. В глубине души я знала, что это ответственный шаг, что это жест, полный символики и скрытого смысла. Между нами была пропасть из веков, казалось, даже тысячелетий, и ее не так-то просто было преодолеть. Ни я подняться к нему, ни он спуститься ко мне – мы не могли, но вот он протянул мне руку и сказал этим больше, чем в своих песнях – «я буду с вами, донна, даже если между нами встанет Бог, я не позволю вас заклать, я буду сражаться за вас, как сражался до сих пор за веру». Но могла ли я принять такую жертву и подвергнуть его опасности? Мой рыцарь ждал, раскрыв ладонь, озаренную солнцем. Нерешительно, сомневаясь, я протянула ему навстречу свою руку, герцог крепко сжал ее, и мы несколько мгновений переплетали пальцы в клятвенном пожатии, пока я не услышала под собой кряхтение Вадика.
– Мне неловко напоминать вам, донна, но я утомился…
– Верьте мне, Анна, все будет хорошо. Мы спасем вас. Де ла Марш и де Базен мне помогут.
Я опустилась, руки наши разжались, Вадик с облегчением сел на пол, прислонившись к стене спиной, вытирая испарину на лбу. Рука герцога исчезла в окне.
Теперь нам было плевать на допросы и подозрения, мы были уверены, что нам больше ничего не грозит. Герцог Бургундский был влиятельным человеком, его друзья тоже. Мы были рады внезапной и долгожданной поддержке, теперь только и было разговоров, что о том, как они собираются спасти нас.
Наконец рано утром нас разбудили и вывели всех сразу из камеры. Еще только начинало светать, было прохладно, на улице нас посадили в телегу. Вокруг было полно народу – монахи, священники, все в капюшонах и плащах, с торжественными лицами.
– Что они затеяли на этот раз? – спросила Катя, напряженно наблюдая за оживленным архиепископом, который кружил вокруг, как шакал возле раненого зверя. После того, как это сравнение пришло в голову, стало казаться, что и в глазах остальных священнослужителей читается то же голодное торжество, и мне стало не по себе. Телегу трясло и мотало, наши головы мерно покачивались над плащами, в которые мы завернулись. Нас так быстро вывели из камеры, что мы не успели ни умыться, ни причесаться, и теперь, с распущенными длинными волосами и заспанно-злыми лицами, были похожи на двух гарпий или ведьм, которых везли на суд.
– Нас везут зачитывать приговор, судя по всему, он был решен явно не в нашу пользу, – заметил Вадик.
– Герцог обещал, что поможет нам, – упрямо сказала я. – У него наверняка есть план, сохраняйте спокойствие.
Нас вывезли на площадь, где была построена большая сцена, на которой возвышались три столба.
– Эшафот! – простонал Вадик. – Эти козлы нас казнят!
Катя побелела и стиснула зубы. Я привстала и увидела, что на площади собралась огромная толпа народу, это были наши рыцари, на отдельных местах справа от эшафота были места для короля, легата и архиепископа.
Внезапно с моего края телеги я увидела отца Джакомо, который отчаянно пытался пробиться к нам.
– Отец Джакомо! – воскликнула я, наклоняясь к нему. – Что происходит? Что с вами?
Отец Джакомо был очень худ, непоправимо истощен, словно скелет, обтянутый кожей. Его брови, с торчащими в разные стороны волосами, нависли над впавшими глазами, губы потрескались и обветрились, всего за несколько дней болезни он превратился в дряхлого старика.
– Донна Анна! – он с любовью и нежностью протянул мне руки, что-то шамкая впавшим ртом – у него, похоже, выпали зубы. Стражники и священники грубо оттолкнули его, он закрыл лицо трясущимися руками, исчезая в толпе. Как я ни пыталась отыскать его глазами, он больше не появлялся. Стражник, ехавший с нами в телеге, грубо надавил на плечо, заставляя сесть на место. Но мне уже стало страшно и неспокойно. Море лиц мелькало вокруг: знакомые и незнакомые, дружелюбные или враждебные, но все они отводили взгляд, когда я заглядывала им в глаза в поисках ответа на вопрос.
Зачем нас привезли сюда?
