Нам помогли сойти с телеги, теперь в узком коридоре священников, через который нас вели, мы почувствовали себя в западне. В голове мелькала только одна мысль: сохранить достоинство! Я не знала, зачем, но спина была напряжена – так сведены были лопатки, я совершенно не видела, куда я иду, – так высоко держала я голову.
Архиепископ несколько раз обогнал меня, чтобы заглянуть в лицо, и, ничего не понимая, обгонял снова: я улыбалась. Если б кто-нибудь знал, как все дрожало и рвалось в груди, как сводило мышцы, как по спине полз холодок страха! Cамым ужасным подозрением, закравшимся в голову в тот момент, была не боязнь казни. Крайний вариант, аутодафе, казался недопустимой дикостью, которой с нами точно не случится. Я испугалась, что нас, привязав к этим столбам, просто высекут у всех на глазах. Унизительно! Я передернула плечами, почти ощутив, как мне обнажают спину при всем честном народе.
Катя тоже старалась держаться спокойно, даже надменно, отстраняя от себя слишком липучих стражников. А Вадик сильно нервничал, упирался, словно его заводили в угол, из которого нет выхода, его вели трое стражников – все рыцари госпитальеры, но они с трудом его сдерживали. Нас стали поднимать на эшафот, я шла последней, когда архиепископ схватил меня за локоть и повернул к себе. В глазах его горели торжество и радость – он был по-настоящему счастлив. Я почувствовала, что сейчас расплачусь от одного его веселого вида, губы дрогнули.
– Вы скоро поймете, донна, что напрасно отказались от монастырских стен, – прошептал он срывающимся от счастья голосом.
Я не нашлась, что ему ответить – меня втолкнули на эшафот. Людское море вокруг бушевало и волновалось, меня поставили рядом с Катей и Вадиком, стражники встали позади. Волнение толпы угасло, когда архиепископ, король и легат поднялись на свои места. Я искала глазами герцога, но его нигде не было. Это лишь приободрило: он где-то рядом, наверняка готовится сорвать весь этот крысиный суд. Толпа у моих ног была разношерстной, но вместе с тем единой. Там были кузнецы в кожаных фартуках, их подмастерья, любопытные жители Мансура, рыцари, оруженосцы, слуги, лучники, знать, какие-то чумазые ребятишки, даже женщины, но все они смотрели на нас с одинаковой неприязнью, недоверием, даже ненавистью.
– Ваше Высокопреосвященство, легат Рима, вы вынесли свое решение по данному процессу? – спросил король, когда волнение толпы утихло.
Легат поднялся, секретарь подал ему свиток, старик откашлялся и развернул бумагу.
– Донна Анна Висконти, урожденная д'Эсте, Вильям Уилфрид и его супруга Катрин Уилфрид, урожденная де Марли, обвиняются по двум статьям: ересь и колдовство. Священный духовный суд рассмотрел все доказательства и свидетельства вины заключенных и пришел к выводу…
Вадик, стоявший посередине, схватил меня и Катю за руку, я свою почти сразу же выдернула: мы бы выглядели, как вышедшие на поклон звезды театра. Я замерла, когда легат сделал паузу, и казалось, что замер весь мир, и в нем, большое и испуганное, гулко билось мое сердце.
– По отношению обвинения в ереси было представлено пять документов, суд опросил всех обвиняемых и решил, что донна Анна и супруги Уилфрид… невиновны.
Вздох пронесся по толпе, мы посмотрели друг на друга с радостью, сразу же просветлев и весело оглядываясь вокруг. Вроде бы и утро было не таким мрачным, все стало светлее…
– В отношении второго обвинения было представлено двадцать шесть свидетельств и документов, суд опросил всех обвиняемых и решил, что донна Анна и супруги Уилфрид… виновны в колдовстве.
Это слово ударило нас по голове, мы, не веря своим ушам, посмотрели на легата.
– Что? Что он сказал?! – я растерянно бросила взгляд на своих друзей, но и на их лицах было то же оглушенное удивление.
Слово взял архиепископ, он зачитывал длинные списки наших преступных действий, я же искала глазами взгляды друзей, но их больше не было в той толпе.
Король сидел, опустив голову, он шептал молитву, рядом с ним и внизу на площади также стояли те, кто не мог смотреть на нас с осуждением, и они прятали свои лица, но лучше было бы, если б они нашли силы посмотреть нам в глаза, потому что их слабость и смирение внушали отвращение и ярость. Я не думала, что все это произойдет так, что все это случится сегодня, и я не могла верить в то, что не только участвую в аутодафе, но и являюсь его главной жертвой.
– …оказывает магическое воздействие на животных, доказана ее причастность к внезапной эпидемии, охватившей лагерь… – нудно зачитывал де Бове.
