– Это же ложь! – рявкнул, не выдержав, Вадик. – Как вы можете верить этим клеветникам! Рыцари! Я сражался с вами плечом к плечу все это время, донна Анна и моя жена перевязывали ваши раны, облегчали страдания, как вы могли допустить мысль о том, что мы можем причинить вред?! Ваше Величество, где же справедливость? Клянусь, мы опровергли все обвинения и показали их несостоятельность! Почему же вы не даете нам слово? Где же справедливость?! – последние его слова были криками отчаяния, потому что стражники, повинуясь приказу де Бове, схватили его и, поставив на колени, начали запихивать кляп в рот, он же сопротивлялся и мотал головой.
Его французский в тот момент был таким чистым и безупречным, что я отметила это про себя с удивлением, словно слушала его ответ на экзамене, не беспокоясь о своей судьбе. Катя, как мне показалось, немного пошатнулась, когда Вадика поставили на колени, я приблизилась к ней, чтобы поддержать ее, если она упадет, услышала ее сдавленный возглас и остановилась.
– Боже, – шептала она, – будущее на коленях перед прошлым! Какая ирония! Какая насмешка!
Мы, люди из будущего, стояли на коленях перед предубеждениями и суевериями, перед безграничной властью слепой бездумной веры. Глядя на людское море, я понимала: сила слова способна обмануть людей, увлечь и ослепить… Мы оказались бессильными перед прошлым, хоть и знали в тысячу раз больше, хотя и снисходительно относились к грубоватым людям Средневековья. Но хватило слова, и все они отвернулись от нас и наших дел, повернулись к тому, что было проще понять, поверили тем, кому принято верить.
Я в отчаянии разглядывала всех, кто стоял у эшафота, в поисках помощи и поддержки, пока архиепископ продолжал зачитывать список наших преступлений. Увидев рыцаря с огромными усами, я облегченно вздохнула, де ла Марш пробился ко мне, он скажет, где герцог, прервет этот безумный спектакль… Де ла Марш посмотрел на мое озаренное надеждой лицо и удрученно покачал головой.
Мне стало не хватать воздуха. Задыхаясь от боли, я сквозь туман услышала слова архиепископа:
– …а также в том, что она наложила чары на герцога Бургундского и сира Жоффруа де Базена, заставив их пойти против Церкви и короля… Упомянутые доблестные рыцари, повинуясь коварному руководству донны Анны, замыслили помочь ей спастись от суда и были, к великому нашему прискорбию, арестованы и заключены под стражу. Герцог Бургундский показал себя, как человек, в которого вселился дьявол, поскольку он не пожелал подчиниться воле короля и Церкви, и мы были вынуждены приковать его и в течение нескольких часов изгонять из него демонов.
Все было потеряно. Последняя надежда умерла с этими словами. Катя стояла такая спокойная и невозмутимая, ее прямые черные волосы блестели в лучах восходящего солнца, кожа розовела от нежного утреннего света, она с печалью взирала на толпу и Вадика, стоящего на коленях с кляпом во рту, мычащего от возмущения и унижения.
– Подождите! – воскликнула я, цепляясь за последнюю возможность спастись. Архиепископ закончил читать список преступлений и посмотрел на меня. – Я хочу видеть дона Висконти! Уверена, он прояснит эту ситуацию.
«Я пообещаю Висконти все, что он захочет, – решила я, – только бы ни Кате, ни Вадику, ни герцогу с де Базеном не нужно было терпеть больше это унижение».
Я понимала, что жертвую собой, однако это была жертва не только ради друзей, но и ради себя, и это была возможность восторжествовать над де Бове.
– Вы не можете увидеть своего мужа, донна, – сказал де Бове, – он погиб вчера во время нападения на лагерь.
И он продолжил зачитывать приговор. Поднялся легкий ветерок, волосы Кати разлетались прядями, словно крылья. Нас заставили встать на колени. Дали в руки по зажженной свече, которые мгновенно были затушены на ветру. Я не слушала приговор, я видела, как таскают к столбам сухие пальмовые листья, охапки соломы, дрова. Я читала приговор в глазах людей, я знала, что еще немного, и они дадут выход своей ненависти и закричат: «Сожгите их!»
Нас подняли. Церковь символически отреклась от нас и предоставила в руки светского правосудия, посоветовав обойтись с нами как можно более гуманней и лишить жизни без пролития крови. Эта лицемерная формулировка обозначала смерть на костре. Смерть на костре! Я же не из Средневековья! Я же студентка! Я не могу! Не хочу умереть только потому, что так хочет этот мстительный архиепископ!
Нас подняли и потащили к столбам, но тут я крикнула так громко, что перекрыла рев торжествующей толпы:
– Ваше Величество, могу ли я просить вас хотя бы о том, чтобы нас привязали к одному столбу? Я хочу умереть, стоя рядом со своими друзьями плечом к плечу!
Карл Анжуйский хотел возмутиться, но Альфонс Пуатьерский остановил его:
– Пусть король решает, Карл.
Король поднял голову и, не обращая внимания на возражения архиепископа, сказал:
– Я удовлетворяю просьбу донны.
