Вильям повернул голову и увидел профиль Матье де Марли, сидящего невдалеке в полусвете. Матье печально смотрел прямо перед собой – он был за тысячи льё отсюда. Словно почувствовав на себе взгляд Уилфрида, он сказал очень тихо, так чтобы только Вильям мог услышать:
– Моя матушка осталась в Провансе, сир Уилфрид. Кроме меня у нее никого больше нет. Господь позвал в поход, и я пошел, следуя Его повелению, но матушка так плакала, когда провожала меня, что сердце сжалось от тоски, и я сказал себе тогда, что вижу ее в последний раз. Так, видно, суждено, сир рыцарь, такова Божья воля.
Голос де Марли дрогнул, и слезы полились по щекам, но никто не видел этого, кроме Вильяма.
– Сир де Марли, – помолчав, ответил Уилфрид, – вы, по крайней мере, попрощались с нею, вы сжали ее в последний раз в своих объятьях и ваши губы коснулись ее щеки. Поверьте, я многое бы отдал, чтобы иметь подобную возможность.
Де Марли бросил на него благодарный взгляд и улыбнулся.
Послышался звук отодвигаемого от двери засова, рыцари, сидевшие на полу, поднялись. Вошел маленький бородатый человечек в зеленой блестящей чалме и в золотых туфлях с загнутыми носами. Он обвел всех рыцарей взглядом и сказал:
– Султан Туран-шейх, да будет благословенно его имя на земле и на небе, разрешил вашему монарху увидеться с вами.
Их вывели на двор, провели по коридорам под стражей и ввели в залу. Рыцари, увидев своего короля, опустились перед ним на колено. Людовик не без слез созерцал своих потрепанных приближенных. Постаревшие, измученные, осунувшиеся, они стояли перед ним, наклонив головы, так смиренно, как никогда не склонялись в дни его правления во Франции и во время похода на Египет. Его власть была для них тогда пустым звуком, каждый считал себя господином и повелителем, своенравным, обладающим правом самому распоряжаться собою и подчиненными. Теперь каждый из них жил только его волей, они следовали его примеру и подобно ему показывали сарацинам, что ни во что не ставят их угрозы. Король стал предводителем, символом надежды и свободы, эталоном храбрости и веры. Они познали его в плену и увидели по-новому, как никогда бы не смогли на воле.
Когда несколько состоятельных баронов пожелали самостоятельно выкупить себя из плена, Людовик запретил им это, опасаясь, что богачи освободятся, а бедные крестоносцы останутся в плену. Король заявил, что заплатит выкуп за всех – за бедных и за богатых, а собственную свободу он хотел получить после освобождения всех других. Подобно тому, как он оставался на поле сражения последним, он захотел освободиться последним и из плена мусульман.
Вильям Уилфрид поднял голову, чтобы посмотреть на короля – теперь все крестоносцы ждали от него решения и подчинялись беспрекословно его воле. Король и в самом деле изменился за эти дни плена. Каждое его слово, каждое решение казалось Вильяму удивительно правильным, и он спрашивал себя, почему король не испытывает ни малейшего страха перед мусульманами и что дает ему столько уверенности в себе.
Людовик понимал, что султану невыгодно убивать его или спорить с ним, но было и еще одно обстоятельство, которое придавало твердость королю: архиепископ де Бове и еще несколько крестоносцев действовали в интересах короля при дворе султана, и не раз в тех донесениях, что доставляли королю, он читал странные строки, не поддававшиеся объяснению, но внушавшие надежду на скорое освобождение.
«Султан не имеет к нам враждебности, – писал один из послов, – более того, он удивительно добр и учтив с нами. Он знает вас больше, чем вы себе представляете, и уважает вас». Людовику казалось, что посол хочет сказать нечто большее, но не может. Вместе с тем в этих же донесениях король улавливал смутную тревогу своих послов из-за растущего напряжения между султаном и мамлюками – прямое столкновение могло все испортить.
Султан в качестве выкупа потребовал миллион безантов золотом. Король не стал торговаться и пообещал эту сумму за выкуп всех своих людей, а Дамьетту – лично за себя, объяснив это тем, что короля нельзя выкупить за деньги. Султан восхитился подобной щедростью и уменьшил сумму выкупа, сделав скидку королю. В итоге король должен был заплатить 800 тысяч золотых и отдать Дамьетту. При этом перемирие заключалось на десять лет, и султан гарантировал, что мир распространяется на все Иерусалимское королевство. Такой быстрый сговор многие посчитали чудом, но король постоянно чувствовал заботу султана и его внимание в каждом поступке. Людовику это казалось странным, но он не мог выяснить причин такой дружественности, поскольку личных встреч между султаном и королем пока не было.
