После король попросил оставить его одного в часовне, легат и рыцари вышли. Два дня с королем невозможно было разговаривать, настолько велико было его горе. Наконец, озабоченные состоянием короля рыцари попросили Жана Жуанвилля побеседовать с ним.
Король был один, когда Жуанвилль вошел к нему. Завидев своего друга, король протянул к нему руки, с грустью произнеся:
– Ах, сенешаль, я потерял свою матушку!
Жуанвилль подавил в себе стремление посочувствовать монарху и произнес, стараясь, чтобы голос звучал твердо:
– Сир, это меня не удивляет, ибо она должна была умереть, но я поражен, что вы, человек мудрый, выказываете столь великую скорбь. Разве вы не знаете, что какая бы печаль ни была на сердце у человека, ничего не должно выражаться на лице, ибо тот, кто так поступает, доставляет радость врагам и огорчение друзьям.
Людовик ІХ на мгновение застыл, вглядываясь в лицо Жана, словно только что увидел его.
– Да… – промолвил он, наконец, – да, вы правы, друг мой. Я справлюсь с горем. Матушка моя была мне опорой, поддержкой, слава Богу, я был счастлив иметь такую мать.
С этого момента король вернулся к обычной своей жизни, и понемногу горе его прошло. Совсем иным был разговор Жуанвилля с королевой Маргаритой. Ее дама призвала Жана, чтобы он поговорил с королевой, которая тоже скорбела. Когда он вошел, королева Маргарита плакала безутешно, словно потеряла родное дитя, а не свекровь, с которой у нее всегда были столкновения.
Жуанвилль холодно взглянул на нее:
– Правду говорят, – сказал он, – нельзя верить женщинам. Ведь покойная была человеком, которого вы ненавидели больше всех, а теперь лицемерно скорбите о ней.
Королева, которая опять была беременна, не упрекнула Жуанвилля в резкости, а напротив, объяснила, что плачет не по королеве, а из-за короля, который так скорбит, и из-за дочери Изабеллы, которая осталась во Франции под присмотром мужчин.
Жуанвилль утешил ее, сказав, что король успокоился, и посоветовал ей подумать лучше о себе и своих детях, которые оказались совершенно без присмотра родителей, погруженных в переживания.
Тихий шум прибоя и легкий ветерок с моря ласкали слух, изредка был слышен визг детей, убегающих от волн. Пакито, Николя, Мари и принц Филипп играли в салки с водой под присмотром Катрин и Маргариты де Бомон. Николетта сидела в тени от скалы и вышивала покров для церкви святого Илии, донна Анна и граф де ла Марш прогуливались вдоль берега, лишь изредка перебрасываясь отдельными фразами. Был вечер, ждали приезда короля и его рыцарей, говорили, что Людовику удалось выкупить еще триста пленников Каира.
Донна Анна была без манишки, волосы были заплетены в две тугие косы, ниспадавшие из-под головного украшения, в которое были вставлены драгоценные камни. Ее котта и легкое сюрко были светлыми и расшиты серебристым узором, который лишь изредка мерцал в вечерних лучах солнца.
Граф де ла Марш бодро шагал рядом с нею, его седые усы и длинные седые волосы придавали ему облик опытного, пожилого, но еще полного сил воина. Донна иногда опиралась на его руку, когда ее башмачки увязали в песке. С завистью смотрела она на босых детей. Граф уловил ее взгляд и ухмыльнулся:
– Донна, вас ничто не может изменить. Время над вами не властно, вы все так же юны и свежи, как и восемь лет тому назад, когда я вас видел в гостях у герцога Бургундского. Испытания не смогли сломить ваш удивительно светлый взгляд на жизнь. Вы мне кажетесь вечным ребенком, который поступает, не задумываясь, как велит ему сердце.
– Увы, – улыбнулась донна, и в ее светлых глазах граф уловил тоску, – я все та же девочка, что и раньше. И с удовольствием бы прошлась по песку босиком, подоткнув юбки, но вы видите, я не всегда поступаю так, как велит мне сердце.
– Бедное дитя, – де ла Марш посмотрел на Анну с сочувствием, – вы грустите.
– Да, – призналась Анна. – Я со страхом думаю о своем возвращении в Италию, в постылый дом… Я так привыкла к постоянному походу, все время быть среди знакомых и друзей, видеть короля, вас, рыцарей. Я столько пережила в этом страшном плену…
Голос ее дрогнул, и она замолчала.
– До конца моих дней, – прошептала она, – до последнего вздоха буду слышать я предсмертные крики гибнущих в руках сарацин рыцарей. И их взгляды, полные мольбы будут преследовать меня повсюду… Если бы султан не спас меня, я бы умерла.
Донна подняла взгляд на море: солнце медленно погружало свое красное тело в волны Средиземного моря. Анна вспомнила капли крови, упавшие на поднос.
– Смотрите, – она задрала край рукава и показала де ла Маршу небольшой шрам. – Я сестра Туран-шейха.
– Не может быть, – де ла Марш, не веря своим глазам, взял ее руку, – он отважился на такое! Но почему же он ничего не сказал о вас королю, почему не захотел вернуть христианам?.. Понимаю, – продолжил де ла Марш мгновение спустя, – конечно, понимаю, не один лишь герцог Бургундский стал пленником вашей красоты, донна Анна Висконти д'Эсте.
Донна Анна лишь улыбнулась.
– А знаете, – оживляясь, вспомнила она, – ведь я видела вас у султана.
– Да?! – изумился де ла Марш.
