– Вы говорите необдуманно, Жан, – возразил король, – и безрассудно, потому что нет проказы страшнее, чем пребывание в смертном грехе, потому что душа в смертном грехе подобна дьяволу. Когда человек умирает, он избавляется от проказы тела, но когда умирает человек, совершивший смертный грех, он не уверен, простит ли его Господь. Поэтому надо опасаться прежде всего, чтобы проказа смертного греха не поразила наши души. Так что я вас прошу, Жан, как только могу, чтобы вы больше желали, чтобы ваше тело поразила проказа или всякая иная болезнь, чем в вашу душу проник бы смертный грех.
– Грешников должно презирать и преследовать, – заявил один монах, – они и есть главная проказа общества.
– Нет, – возразил Фома Аквинский, – наш долг – ненавидеть в грешнике его грех, но любить самого грешника за то, что он – человек, способный на благо.
– А вы, донна Анна, – спросил Людовик, – что думаете об этом?
– Сир, я не могу ничего говорить, когда вокруг меня есть люди, которые понимают в этом больше моего, – скромно ответила донна.
– Скажите, донна, – польщенный словами донны и заинтересованный в столь необычном для него собеседнике, попросил Фома Аквинский.
– Вы, мэтр, очень добры ко мне, но, право, лучше я послушаю вас.
– Смелее, донна Анна, я ведь призвал вас сюда не слушать, – улыбнулся король. Он украдкой наблюдал за своими собеседниками и видел, как меняется их отношение к донне. Сперва ее появление показалось им оскорблением, и они с возмущением взирали на нее, но донна сидела скромно, не поднимая глаз, слушала внимательно и не перебивала собеседников. Внимание короля и уважение со стороны рыцарей-монахов к донне постепенно смягчило строгие сердца служителей церкви, да и миловидность ее лица все же повлияла на них, ведь они были, прежде всего, людьми, хоть и отреклись от многих земных радостей.
– Сир, не знаю, что бы предпочла я, проказу или смертный грех. Проказа внушает ужас при взгляде на больного, он становится изгоем общества, его боятся. Но ведь и смертный грех оставляет на человеке печать. Каин, убивший Авеля, носил на себе печать убийцы, и это сделало его изгоем общества. Но как распознать в человеке смертный грех? Мы видим лишь телесное, боимся более страданий телесных, потому что познаем их чаще.
– Но мы должны думать больше о том, что ждет нас в жизни вечной, донна. Наше пребывание на земле не более, чем миг по сравнению с тем временем, что наша душа проведет в другой жизни, в ожидании Судного дня, – Фома Аквинский отодвинул от себя блюдо, к которому почти не притронулся за весь вечер, и с улыбкой посмотрел на донну.
– Да, вы правы. Но ведь наказание убийце мы не увидим в этой жизни, поэтому мы придумали суды и казни. А больные проказой не всегда преступники, но мы скорее пожмем руку убийце, чем прокаженному.
– Прокаженные – блаженные люди. Они страдают в этом мире, чтобы обрести рай. Мы должны любить их, – возразил король.
– Вы видите, сир, – беспомощно развела руками донна, – я говорю неразумно. Мне лучше молчать.
– Донна, вы помните книгу об Иове? «…и был этот человек непорочен, справедлив и богобоязнен и удалялся от зла». И когда Господь обратил внимание сатаны на богобоязненность Иова, сатана спросил…
– …Разве даром богобоязнен Иов? – вдруг перебил Фому Аквинского вкрадчивый голос Герцога д'Эсте, который раздался внезапно за донной, и Анна невольно содрогнулась. Герцог продолжал:
– Не Ты ли кругом оградил его и дом его и все, что есть у него? И дело рук его Ты благословил, и стада его распространяются по земле, но простри руку Твою и коснись всего, что есть у него, благословит ли он тебя?
– И Господь передал лучшего из рабов своих в руки сатаны, – перебила донна, – и тот все отнял у него. Сгорел дом, погибли стада, умерли дети, а самого Иова сатана поразил проказой.
– Но Иов не отверг Господа, не презрел его, не возроптал. Смиренно принял он наказание из рук его и продолжал молиться, продолжал искать спасения, – заметил Фома Аквинский.
– Но наказание было бессмысленным, – возразила донна, – потому что Иов не совершал никаких грехов. Господь отдал его в руки сатаны, чтобы тот испытал его. Но в наказании, посланном ему, нет вины Иова.
– Мы не должны судить о Боге с точки зрения людской логики. Тот, кому подчиняются миры, не обязан подчиняться нам. «Ибо Он не человек, как я, чтоб я мог отвечать Ему и идти вместе с Ним на суд», – заметил Фома Аквинский.
– Но за что Господь отдал сатане Иова? Ведь не было человека, который бы любил Господа больше, чем он? – продолжала донна.
– Потому что Господь любит испытывать рабов своих. Потому что любви и преданности Ему всегда мало, потому что сатана хитер и может искушать даже Бога, – тяжелая рука Герцога легла на левое плечо донны.
Голос его властно звучал над всеми, вселяя смятение в сердца. Все кругом умолкли, Фома Аквинский провел рукой по лбу, словно прогоняя наваждение, и ответил:
