Освальд не стал обниматься. Он стоял и думал о том, что уйдет в солдаты. В последний раз сжав мокрый мяч, он вынул руку из кармана и сказал несколько прощальных слов, прежде чем идти записываться в армию.
– Остальные, может, и заслуживают такого отношения. Надеюсь, что заслуживают, я в этом уверен. Но я не заслуживаю, потому что именно мой паршивый крикетный мяч заткнул водосточную трубу, из-за чего среди ночи в нашей спальне случился потоп. Я понял это сегодня рано утром. И не признался.
Освальд стоял, сгорая от стыда, и чувствовал, как ненавистный крикетный мяч, тяжелый и холодный, упирается ему в ногу сквозь карман.
Тут дядя Альберта кое-что сказал, от чего Освальду стало жарко, но не от стыда… Нет, я промолчу о том, что было сказано дальше. Это никого не касается, кроме Освальда. Упомяну только, что Освальд перестал мечтать о том, чтобы убежать и записаться в солдаты.
Это признание было самым трудным в моей жизни. Его занесли в «Книгу Золотых Дел», хотя поступок не был добрым или великодушным и никому не принес пользы, только облегчил совесть Освальда. Честно говоря, я не хотел, чтобы его записывали. Освальд предпочел бы вообще забыть о случившемся. Тем более что Дикки, сделав запись, добавил:
– Освальд вел себя лживо, а он знает, что умолчать так же плохо, как соврать. Но он признался, когда в том не было необходимости, что искупает его грех. Мы думаем, он молодчина.
После Элис вычеркнула запись Дикки и написала отчет о случившемся в более лестных выражениях. Но Дик пользовался отцовскими чернилами, а она – чернилами миссис Петтигрю, поэтому любой мог прочесть его полустертые строки.
Остальные вели себя с Освальдом ужасно дружелюбно, чтобы показать, что согласны с дядей Альберта и я заслуживаю такой же похвалы, как и любой другой. Дора сказала, что все произошло из-за моей ссоры с Ноэлем из-за мерзкого крикетного мяча, но Элис мягко, но твердо заткнула ей рот.
Я отдал мяч Ноэлю. Мяч насквозь промок, но потом полностью высох. Только после всего случившегося, после того, что я натворил, мячик уже никогда не будет для меня прежним.
Надеюсь, вы согласитесь с дядей Альберта и не станете презирать Освальда. Возможно, вы сами иногда поступали почти так же некрасиво. Если да, вы знаете, как признание успокаивает мятущуюся душу и облегчает угрызения совести.
А если вы никогда не совершали плохих поступков, то только потому, что у вас не хватало ума придумать что-нибудь интересное.
Основатели Общества Послушариков начали беспокоиться. Они сказали, что мы уже больше недели не делали ничего по-настоящему благородного – в смысле ничего, стоящего упоминания, – и что самое время начать все сначала. «С искренним энтузиазмом», как выразилась Дейзи.
– Ладно, но всему должен быть предел, – сказал Освальд. – Пусть каждый из нас придумает один действительно благородный и бескорыстный поступок, а остальные помогут его совершить. Помните, как мы по очереди пробовали разные задумки во время поисков сокровищ? Когда все задуманное будет выполнено, мы запишем подвиги в «Золотую Книгу» и проведем внизу красными чернилами две черты, как делает отец, подводя счета. А если кто-то захочет быть хорошим после этого, пусть будет хорошим сам по себе… Если у него вообще такое получится.
Создателям Общества не слишком понравилось мудрое предложение, но Дикки и Освальд твердо его отстаивали, поэтому остальным пришлось согласиться. Когда Освальд по-настоящему тверд, возражениями и упрямством его не сломишь.
– Было бы благородным делом собрать всех деревенских школьников и устроить им в саду пикник с чаем и играми, – сказала Дора. – Они подумают, что это очень мило с нашей стороны.
Но Дикки доказал, что это будет не нашим добрым делом, а отцовским, ведь отцу придется оплатить пикник, а он уже и так потратился на подарки солдатам, а после рассчитался за угольную баржу. Что толку быть благородным и великодушным, если за тебя все время платит кто-то другой, пусть даже родной отец?
Потом одновременно осенило трех других Послушариков, и они разом начали рассказывать, что придумали. Мы сидели в столовой и, возможно, подняли небольшой шум. Во всяком случае, нельзя винить дядю Альберта за то, что он открыл дверь и сказал:
– Полагаю, бесполезно требовать от вас полной тишины, это было бы уже слишком. Но не могли бы вы свистеть, топать, визжать, выть… Все, что угодно, лишь бы прервать монотонность вашей неутихающей беседы.
– Извините, пожалуйста, – вежливо ответил Освальд. – Вы работаете?
– Работаю? – переспросил дядя Альберта. – Моя героиня колеблется, не решаясь совершить поступок, который, к добру или к худу, должен повлиять на всю ее дальнейшую судьбу. Вы же не хотите, чтобы она приняла решение под такой шум, что даже собственных мыслей не расслышишь?
– Не хотим, – ответили мы.
– Если какое-либо развлечение на открытом воздухе способно увлечь вас в этот солнечный летний день… – многозначительно сказал дядя Альберта.
И мы все вышли из дома.
