Освальд позволил Денни первым взять пистолет, и тот заснул с пистолетом под подушкой. Но заряжать оружие он не стал, боясь, что ему приснится кошмар и он выхватит пистолет, не успев окончательно проснуться.
Освальд потому уступил первую очередь Денни, что у того разболелся зуб, а пистолет утешает, хоть и не может унять зубную боль. Зуб болел все сильнее, дядя Альберта посмотрел на него и сказал, что он очень шатается. Денни признался, что пытался раскусить персиковую косточку. Пришлось ему принять креозот, положить на зуб ватку с камфарой и рано лечь спать, перевязав щеку красной фланелью.
Освальд знает, что к больным нужно проявлять особую доброту. На следующее утро он не захотел будить страдальца так, как делал обычно, запустив в него подушкой. Вместо этого он встал и подошел, чтобы встряхнуть больного, но увидел, что птичка уже улетела, а гнездышко остыло. Пистолета в гнезде тоже не было, но Освальд нашел его потом под зеркалом на туалетном столике. Он только-только разбудил остальных (запустив в них щеткой для волос, ведь у них не болели зубы), как послышался стук колес, и Освальд, выглянув наружу, увидел, что дядя Альберта и Денни отъезжают от дверей в высокой крестьянской повозке.
Мы оделись очень быстро, чтобы поскорее спуститься и узнать, куда эти двое отправились. Внизу мы нашли записку от дяди Альберта, адресованную Доре. Вот что там было написано: «Зубная боль подняла Денни на рассвете. Он отправляется к дантисту, чтобы разобраться со своим зубом по-мужски. Вернемся домой к ужину».
– Денни увезли к дантисту, – сообщила Дора.
– Думаю, дантист – его родственник, – сказал Эйч-Оу. – Денни, наверное, сокращение от Дантиста.
Он пытался шутить – он очень старается быть смешным, потому что хочет стать клоуном, когда вырастет. Остальные засмеялись.
– Интересно, дадут ему за эту поездку шиллинг или полкроны? – спросил Дикки.
Освальд был погружен в мрачные раздумья, но после слов Дикки встрепенулся и сказал:
– Ну конечно! Я совсем забыл. Он получит деньги за свой зуб, да еще и прокатится, поэтому вполне справедливо будет устроить охоту на лис без него. А я уж было подумал, что придется всё отложить.
Остальные согласились, что поохотиться без Денни не будет нечестным.
– Если он захочет, после мы сходим на охоту еще разок, – сказал Освальд.
Мы знали, что на лис охотятся в красных куртках и верхом, но ни коней, ни красных курток у нас не было, зато у Эйч-Оу нашлась старая красная футбольная фуфайка, которую носил дядя Альберт, когда учился в Лоретто[24]. Эйч-Оу она вполне устроила, но он расстроился, что у нас нет охотничьих рожков.
– Вот было б здорово, если бы они у нас были, – грустно сказал он. – Мне бы хотелось завести такой рожок.
– Мы можем притвориться, будто трубим, – сказала Дора, но Эйч-Оу повторил:
– Хочу завести рожок.
– Заведи свои часы, – отрезал Дикки.
Зря он так сказал, ведь часы Эйч-Оу сломались, и сколько их ни заводи, они знай дребезжат, а стрелка не двигается.
Мы не стали возиться с охотничьими нарядами, только надели треуголки и взяли деревянные сабли. На грудь Эйч-Оу мы повесили картонку с надписью «Охотники на лис из Дома у Рва», а шеи всех собак обвязали красной фланелью – пусть изображают лисьих гончих. И все равно псы не походили на гончих, они просто выглядели так, будто у них заболело горло.
Освальд сунул в карман пистолет и несколько патронов. Он, конечно, знал, что лисиц не отстреливают, но сказал:
– А вдруг мы встретим медведя или крокодила?
Наш охотничий отряд весело двинулся в путь. Мы миновали фруктовый сад и два кукурузных поля, прошли вдоль изгороди еще одного поля, пролезли в брешь, которую случайно проделали в изгороди пару дней назад, играя в «следуй за вожаком», – и очутились в лесу.
Лес был очень тихим и зеленым; наши счастливые собаки сновали туда-сюда. Один раз Пинчер вспугнул кролика. Мы закричали: «Улюлю!» и тут же пустились в погоню, но кролик удрал и спрятался так, что даже Пинчер не смог его найти. Мы отправились дальше, но лисы почему-то не показывались, поэтому мы заставили Дикки стать лисой и погнали его по зеленым тропинкам. Широкие дорожки в лесу всегда называются тропинками, ездят по ним или ходят пешком.
У нас было только три собаки – Леди, Пинчер и Марта, поэтому мы присоединились к радостной стае и изо всех сил бежали за собаками, как вдруг, с лаем выскочив из-за поворота, резко остановились, потому что увидели, что наша лиса больше не удирает. Лиса склонилась над чем-то красноватым, лежащим у тропинки, и сказала:
– Эй, посмотрите! – таким тоном, что мы аж задрожали.
Наша лиса, которую теперь я буду называть Дикки, чтобы не путать двух лис, показала на что-то рыжее, что обнюхивали собаки.
– Настоящая живая лиса, – сказал Дикки.
Так и было. По крайней мере, насчет «настоящей» он не ошибся, но вот живой лиса не была, и, когда Освальд ее поднял, из пулевого ранения потекла кровь. Наверное, лиса не мучилась, а умерла быстро. Освальд объяснил это девочкам, которые заплакали при виде бедного зверька; не скажу, что сам он не почувствовал ни капли жалости.
