Когда стих был дочитан, мы засыпали могилу и забросали сухими листьями и палками, чтобы она не отличалась от остальной древесной подстилки. Не то люди могли бы подумать, что тут зарыто сокровище и попытались бы выкопать его, а нам хотелось, чтобы бедная лиса спала крепко и чтобы ее никто не беспокоил.
Погребение закончилось. Мы сложили окровавленную розовую хлопчатобумажную нижнюю юбку Доры и повернулись, чтобы покинуть печальное место.
Не прошли мы по тропинке и дюжины ярдов, как услышали за спиной шаги, свист, топот и скулеж, и джентльмен с двумя фокстерьерами остановился неподалеку от того места, где мы похоронили лису.
Джентльмен стоял на дорожке за живой изгородью, но его собаки копали – мы видели, как они виляют хвостами и как летит пыль. И мы увидели,
– О, пожалуйста, велите собакам перестать там копать! – попросила Элис.
– Почему? – спросил джентльмен.
– Потому что у нас только что были похороны, и это могила.
Джентльмен свистнул, но фокстерьеры не были обучены так хорошо, как Пинчер, выдрессированный Освальдом. Седоусый джентльмен шагнул через пролом в изгороди и добродушно спросил:
– Кого вы там похоронили, любимую птичку?
На нем были бриджи для верховой езды.
Мы не ответили, потому что впервые подумали, что хоронить лису – подозрительный поступок. Не знаю, почему нам пришло это в голову, но мы покраснели и начали переминаться с ноги на ногу.
Ноэль задумчиво сказал:
Никто, кроме Освальда, его не услышал, потому что Элис, Дора и Дейзи прыгали и с неприкрытой болью приговаривали:
– О, отзовите их! Отзовите! Отзовите! Ой, фу, фу! Не позволяйте им копать!
Увы! Освальд, как всегда, оказался прав. Землю утоптали недостаточно плотно, а ведь он говорил, что надо утоптать получше. Но его благоразумные советы были отвергнуты, а теперь суетливые, пронырливые, озорные фокстерьеры (как они не похожи на Пинчера, который никуда не лезет, если ему не прикажут) разрыли землю и показался красноватый кончик хвоста бедного трупа.
Мы повернулись, чтобы молча уйти. Нам показалось – задерживаться тут нет смысла.
Но усатый джентльмен в тот же миг схватил Ноэля и Дикки за уши – эти двое стояли к нему ближе остальных.
Я рад сказать, что благородному сердцу Освальда чужда трусость; он и не подумал бежать, но велел сестрам спасаться повелительным тоном, не допускавшим отказа.
– Бегите со всех ног, – добавил он сурово. – Мчитесь домой.
И они умчались.
Джентльмен с седыми усами теперь всячески поощрял своих паршивых фокстерьеров продолжать их гнусное и низкое дело, не отпуская ушей Дикки и Ноэля, которые не стали просить пощады. Дикки сделался багровым, а Ноэль – белым.
– Отпустите их, сэр, – сказал Освальд. – Мы не удерем. Даю честное слово.
– И ты еще говоришь о чести! – ответил джентльмен тоном, за который в более счастливые дни, когда люди обнажали блестящие клинки и дрались на дуэлях, я вонзил бы шпагу в его сердце.
Но Освальд жил в наши дни, поэтому остался спокойным и вежливым, как всегда.
– Да, даю честное слово, – повторил он твердым, неумолимым голосом, заставившим джентльмена опустить уши братьев Освальда.
Потом джентльмен вытащил тело лисы из могилы и поднял вверх. Собаки прыгали и тявкали.
– Что ж, ты тут распинался о своем честном слове, – сказал джентльмен. – А можешь ли ты дать правдивый ответ?
– Если вы думаете, что это мы ее застрелили, вы ошибаетесь, – сказал Освальд. – Мы бы никогда такого не сделали.
Белоусый вдруг повернулся к Эйч-Оу.
