Она еще долго ходила по рынку, несмело приценяясь к продуктам и обходя наиболее крикливых баб. Потом потолкалась у прилавков в магазинах. Купила полкило сахару и коробочку леденцов. «Уж больно хорошо с чайком-то, лучше сахару, выгодней», — подумала она и положила сахар в мешочек, а коробочку сунула в карман шубенки.
Был уже третий час, когда бабка Нюша направилась из города по длинной прямой улице. Вдоль каменных и деревянных домов гудели столбы. На окраине, где вправо от большака начинался проселок на Завалиху, она остановилась и долго смотрела на город.
Опускался снежок, и все вокруг было подернуто белой, колыхающейся на ветру кисеей. А за нею, на холме, лежал город, белея крышами. Длинные улицы разбегались с холма и рассыпались на окраине маленькими домишками. В центре возвышался Дом культуры, большой, розовый, и торчали колокольни двух старых церквей. И, глядя на них, бабка Нюша вспомнила вьюжный зимний вечер, когда она со своим Сеней возвращалась из города домой. Это было в первые дни их женитьбы, перед войной, перед той еще… Они ехали с покупками на лошади, молодые, счастливые, а мигающий огоньками город догонял их вечерним звоном…
Бабка Нюша сняла рукавицу, накрепко вытерла глаза ладонью и пошла в поле, туда, где на горизонте темнел лес и собирались ранние сумерки.
Уже стемнело, когда она, пройдя полдороги, остановилась отдохнуть подольше. Разгуляев не ехал, а идти становилось все труднее и труднее. Ныли ноги, ломило поясницу, нехорошо покалывало в висках.
Наконец она подошла к Шабунину. Показались темные громады деревьев и церковь. Бабка Нюша остановилась. Ей непреодолимо захотелось зайти на могилку к Сене, поделиться с ним своим счастьем и поплакать. Но на могилку было поздно, а в дом отца Серафима, за долгом — можно: еще горит свет. «Только что кончилась всенощная», — подумала она и сделала шаг в сторону от дороги.
Увязая в снегу, она пыталась выбраться из канавы, но острая боль в голове заставила ее слабо охнуть. В ушах зашумело, словно в них набралось воды. По всему телу от головы разлилось тепло и застыло, сковав ее всю. И белая, еле видимая церковь, и темные деревья, и освещенный дом отца Серафима — все дернулось куда-то в сторону и исчезло. Бабка Нюша мягко опустилась в снег и затихла, утонув в нем левым боком. В ее ушах нежно звенели колокола, и из этого звона, из белых снегов к ней шел ее Сеня, молодой, статный, с красным бантом на груди и с длинной шашкой у пояса. Таким он приезжал в последнее время из Шабунина, где учил кавалеристов. Он шел и улыбался ей крепкими, белыми зубами и говорил, как и тогда, подавая шашку: «Повесь-ка на стенку, Анюта!»
Она протянула руку, но на месте вдруг исчезнувшего Сени появился кто-то другой. Длинные черные полы, длинные седые волосы этого человека и его седую бороду откинуло ветром в сторону. На груди его холодным светом чадил ей прямо в глаза серебряный крест.
Священник подошел, наклонился, заглянул в лицо простонавшей бабке Нюше и торопливо пошел к дому, крестясь…
Ей послышалось, как где-то пропела дверь. Совсем рядом. Знакомо-знакомо. И все стихло…
Над Шабунином подымался надкушенный месяц.
Генка возвращался в родные места, когда деда Никифора уже не было в живых. Известие об этом он получил еще там, в Сибири, и не мог разобраться в себе: погрустить ему для порядка или радоваться, что он теперь остался старшим в дому. Дед был человек своенравный, гордец и упрямый, как черт. Сухой, жилистый, он прожил долго и до последнего дня оставался шумным хозяином. Умер же он тихо, будто бы не всерьез, а так, только примеряясь к смерти, — лег на сенокосе под кустик и не поднялся больше. «Запалил себя дедушко — царствие ему небесное! — ровно жеребчик», — писала мать. Нет, Генка жалел деда: свой ведь… И в лице Генки многое повторилось от деда, и ухваткой пошел в него, и характером — такой же шустрый и огневой. Не удался он только телом. Было оно не в архиповскую породу — не сухим и дубовым, а немного рыхлым и неповоротливым, как у матери, да и костью вышел потолще, но все равно узнавали в нем деда. И хоть тот не раз бивал внука за всякие дела, но ни мать, ни сам Генка не таили на него злобы. Да и то сказать: кто же поучит озорника, если батька убит? Еще спасибо надо сказать: тут любой подзатыльник на пользу.
