Поезд останавливался на их полустанке утром, но Генка еще с ночи осторожно поднялся, чтобы не разбудить попутчика, шебутного парня Бушмина, и слонялся по вагону. То поговорит с кондуктором, то выйдет в тамбур покурить. Деревня вспоминалась ярко, резко. Он уже чувствовал запах пруда и дороги, слышал голоса людей, видел лица — то, от чего он был оторван в последние годы, что казалось порой ушедшим в небыль, — теперь все это всколыхнулось в нем и не давало покоя. Ожидание чего-то нового, предчувствия усиливали волнение. Правда, многое из новостей он уже знал по письмам. Знал, что сестра Любка вышла замуж за каменского парня Лешку и живет в чужой деревне, что его однокашник Толька теперь председатель колхоза, а Сергея Качалова, которого он знает столько же лет, сколько себя, и с которым они служили в армии, ждут с каких-то областных курсов, и он, как писала Любка, тоже будет раскатывать на машине. Все это уже было известно Генке, но многого он еще не знал. С особой досадой он отбрасывал последние письма из дому, не найдя в них ни строчки про Гутьку. Сам он в письмах не спрашивал о ней — гордость не давала — и еще больше злился от этого. «Ну, если не дождалась!..» — сжимал он зубы.
Свою остановку, как это часто бывает с теми, кто переполнен нетерпением поскорей доехать, он едва не прозевал. Задумался в тамбуре, и только когда кондуктор спросил, почему он без чемодана, Генка кинулся к своей полке. Он растолкал приятеля, и тот прямо в майке выскочил провожать Генку. Долго тряс ему руку, тараща спросонья глаза, и все твердил:
— Не забудь, понял? Прямо ко мне приезжай, понял? У нас там такое строительство — я те дам! Так что загоняй дом и жми ко мне. Приедешь — что-нибудь сообразим. Кучеряво жить будем! Понял? Ну, бывай!
А когда поезд судорожно дернулся и пошел, Бушмин свесил свою косую челку и пропел Генке напоследок:
Генка благодарно махнул ему рукой, но тот уже не смотрел в его сторону, казалось, сразу забыл, заговорив с кем-то.
Поезд скрылся за поворотом, издали простучав колесами по мосту, и все стихло вокруг. Генка постоял, перешел линию, а когда ступил на тропу — облегченно вздохнул: теперь уже ничто, даже поезд, не связывало его с недавним прошлым.
Весна в тот год выдалась затяжная. Майские праздники уже прошли, а на дорогах кисла грязь. Тяжело лежали сырые, не тронутые плугом поля. На желтых косогорах робко проклевывалась трава, а в перелесках, там, где погуще, еще млели косяки плотного зернистого снега. Оттуда несло — особенно по низинам — сыростью и холодом, от которых лето казалось еще дальше и невозможнее.
Генка сосредоточенно шел краем проселка, стараясь ступать по прошлогодней траве. В такую погоду впору бы сапоги, а он в низких ботиночках. Не рассчитал… Хотелось Генке приехать ясным днем, чтобы солнышко грело, чтобы пиджак висел на одном плече, открывая белую как снег рубаху, схваченную в вороте непривычным галстуком, — чтобы все было, как у хорошего отпускника, а тут — на тебе: холод, и поверх костюма, купленного в Москве, шуршит на нем старый плащ неопределенного цвета, побывавший с Генкой не в одном бараке.
«Сниму на руку, когда войду в деревню», — подумал он, остановившись на взгорье под старой березой. Он помнил это дерево с детства и даже обрадовался, что вот оно стоит на старом месте и будто ждет, как верный друг. Березу чуть тронуло легкой, цыплячьей желтизной, и Генка вспомнил примету деда: пока лист на березе не развернется в пятак — коровы в поле не наедятся. В другое время, раньше, он, наверно, подумал бы о кормах — о насущной весенней нужде деревни, но сейчас это его не тронуло, он вспомнил примету, и все. И было у него при этом удивительно легкое, как у гостя, чувство. С ним он вышел из вагона, с ним предстояло жить дальше, хотя и сам еще не знал, где и как жить. Ему еще грезились города, которых коснулся проездом, он видел большие стройки, где ему пришлось работать, и хотя все это не отталкивало от своей деревни, все же в чем-то настораживало, заставляя скорей увидеть ее, чтобы сравнить что-то, взвесить и выбрать в первый, а быть может, в последний раз…
Генка взглянул на дорогу — грязную, ухабистую — и не испытал к ней отвращения: ведь это была его дорога. По этой дороге ушел на войну отец, по ней уходил в армию и сам Генка, по ней же шел он с бумажкой на суд пять лет назад.
Тот год стал для Генки черным годом.
