День был знойный и солнечный. Такие случаются в разгар лета. А здесь, судя по всему, был жаркий июль. Поляна? Луг? Большое поле, усеянное травами. Густой аромат цветов, разморенных солнцем. Клевер, васильки, тысячелистник, колокольчики, мышиный горошек… Митя шел по лугу, проводя ладонью по пушистым верхушкам овсяницы и невольно вспоминая полузабытые названия трав из деревенского детства.
Идти было так приятно и хорошо, что Самарин скинул ботинки и носки и дальше шел уже босиком, с наслаждением ощущая ступнями мягкую траву и утоптанную землю.
Местность вокруг была незнакомая, но казалась родной, русской. Вдалеке за полем виднелся лес и какая-то постройка. Туда он и направился.
Первый улей встретился через несколько шагов. Ярко-желтый ухоженный домик, перед летком которого кружились пчелы. Второй – светло-голубой – стоял чуть вдалеке. А у третьего – белого – Митя увидел пчеловода. Мужчина в просторной рубахе и холщовых штанах, в широкой шляпе с густой сеткой, закрывающей лицо, рассматривал рамку с сотами. Рядом едва курился дымарь.
– Доброго дня, – поздоровался сыщик, подойдя ближе.
– Доброго, – кивнул пасечник, аккуратно сметая пчел с рамки мягкой щеткой.
Митя навскидку оценил «урожай» – рамка запечатана почти наполовину. Можно снимать. Пасечник, вероятно, пришел к тому же выводу, потому что, отряхнув рамку, отложил ее в сторону и накрыл тканью.
– А я тут… сплю, – сообщил Митя. Более умной фразы в голову не пришло.
То, что он находится во сне, Самарин понимал прекрасно. А во сне многое кажется абсурдным и странным.
Вот и пасечник нелепому заявлению ничуть не изумился, а лишь пожал плечами – бывает, мол.
Одна особо любопытная пчела вдруг прожужжала возле лица, и Митя инстинктивно махнул рукой. Слишком резко. Ладонь обожгла жгучая боль, и сыщик зашипел, сжав запястье второй рукой. Черт, как же больно для сновидения! Пчела шлепнулась на землю.
Пасечник глубоко вздохнул, бережно поднял мертвое насекомое и ловко выдернул жало из Митиной руки. Сложил все в горсть и что-то зашептал в кулак. Через пару секунд оттуда раздалось жужжание, и невредимая пчела вылетела обратно, посмотрев на Митю, как ему показалось, с полным презрением.
– Извините, я не хотел, – смутился сыщик.
– Зачем вы здесь?
– Ищу ответы на вопросы.
– Все ищут, – спокойно отозвался пасечник, закрывая улей крышкой. – Но не все умеют спрашивать. Так в чем вопрос?
– Вы случайно не знаете, что такое необратимый процесс энтропии?
Митя брякнул первое, что пришло в голову, но пасечник, казалось, опять не удивился.
– Случайно знаю. Пойдемте.
И они зашагали к виднеющемуся невдалеке дому.
– Вас какая энтропия интересует – физическая или математическая?
– Та, которая про жизнь. И про смерть.
– Ах, эта… Хотя, в сущности, разница невелика. Принцип один. Говоря простым языком, энтропия – это мера хаоса. И главный генератор этого хаоса – человек. Точнее, его поступки и действия. Его решения. Вы не задумывались, сколько решений принимаете за день?
– Как-то не считал даже.
– Никто не считает. А их сотни. От самых незначительных – вроде выбора цвета галстука по утрам – до серьезных и судьбоносных. Смена работы, переезд, женитьба, имя для ребенка… Каждое из этих решений, даже самое маленькое, запускает цепочку вероятностей. Различных вариантов того, как сложится ваша жизнь.
– А галстук здесь при чем? Согласен, женитьба меняет многое, но мелочи-то?
Собеседник под сеткой усмехнулся. Или показалось?
– Одна девочка как-то раз надела любимую красную накидку, взяла корзинку с пирожками и пошла в поле, где встретила черного быка… Дальше помните? Сказки, знаете ли, на пустом месте не рождаются.
– Ну хорошо. Допустим, что появляется много вероятностей. Как выбрать правильную? Наиболее удачную?
– Вопрос, над которым люди бьются не одну тысячу лет. Отвечу коротко. Никак. Множественность вариаций и создает хаос, беспорядок. Чем больше решений – тем сильнее энтропия. И вся эта система – а жизнь человеческая, безусловно, есть система – постепенно движется к своему наиболее вероятному состоянию. Отсекаются как сухие ветви невозможные варианты, прорастают и множатся подходящие. Их становится все больше.
– Погодите, – возразил Самарин. – Если какие-то ветви отсекаются, оставшихся будет меньше, а значит – сокращается и число вариантов. Разве не так?
– Известное заблуждение, – кивнул пасечник. – Вы знакомы с подвигами Геракла?
– Разумеется.
– Лернейская гидра. Самая простая и понятная аналогия. Рубишь одну голову – на ее месте вырастают несколько новых. С энтропией так же. Дерево ветвится. Движение убыстряется, беспорядок растет. И когда подавляющая часть векторов развития в итоге сходится в одной точке, энтропия достигает наивысшего пика и наступает…
– Конец. Смерть.
– Именно.
– Как это проявляется? Этот хаос можно разглядеть?
