Соне хотелось кричать от безысходности, а веселый тон подруги лишь подливал масла в огонь разгорающейся паники. Лететь одной, без приборов, по наитию, через океан – это просто самоубийство. И еще Соня с ужасом понимала, что отговаривать Полину бесполезно. Она все давно решила и не отступится. Не сейчас, когда на улице в радостном предвкушении собрался весь город.
– Ты не переживай так, – продолжала авиатриса. – Технически я ведь стартую из Парижа. До него почти три тысячи километров. Долечу туда, посмотрю, как себя ведет эта птичка. И если что, успею подправить недоделки. Но, полагаю, мы все рассчитали верно.
– За сколько… – севшим голосом спросила Соня, – …ты планируешь долететь из Парижа до Нью-Йорка?
– Часов тридцать – тридцать пять. Думаю лететь на малой высоте, чтобы сильно не тратить топливо, постепенно подняться до трех тысяч. Говорят, там сильная облачность. Я так высоко еще не поднималась. Вот и проверю.
– Там, наверное, холодно. У тебя же есть что-то теплое?
– Соня, у меня каждый грамм на счету. Не замерзну. Вот, посмотри лучше, как Володя красиво разрисовал.
Соня отрешенно рассматривала нарисованные на обшивке крылья и воздушные магические символы и ей нестерпимо хотелось разрыдаться. Но она старательно себя сдерживала. Может быть, в Париже Полина поймет, что этот аэроплан совсем не подходит для долгого перелета, и решит построить новый? И пусть это займет… еще год, например?
Толпа снаружи вдруг зашумела, а в дверях ангара появился Владимир Ильм (он же Язвицкий) – лысый и беззаботный, как всегда. Соня так и не перестала удивляться тому, что подруга выбрала себе в спутники этого дебошира, скандалиста и нарушителя порядка. Но, судя по всему, все недостатки художника Полина как раз почитала за достоинства.
– Полечка, Соня… – Он картинно отсалютовал обеим барышням. – Я подогнал экипаж.
Одет Владимир был в пурпурную римскую тогу с золотым кантом, а в ангар задом вползала позолоченная квадрига. И где он только ее раздобыл?
Полина вздернула бровь:
– Володя, а это не чересчур… пафосно?
– Радость моя, это пародия на пафос! Прицельно разящий символизм! Прошлое тащит за собой грядущее! Будущее взлетает ввысь, а минувшее остается на стылой земле. Четыре лошадиные силы против двухсот! И ты правишь этим крылатым табуном.
– Позер, – усмехнулась Полина.
– За это ты меня и любишь. – Владимир обхватил авиатрису за талию и впился в ее губы с таким пылом, что Соне стало неловко. – Ну что, ты готова?
– Готова. – Она тряхнула головой. – Соня, мне пора. Спасибо, что пришла и поддержала.
Соня бросилась ее обнимать – так же крепко, до хруста – и все-таки не выдержала и разрыдалась, чувствуя, как из глаз текут обжигающие слезы. А щеку снова что-то оцарапало.
– Лина, что это?
На шее у подруги висел шнурок с подвеской в виде железного сокола.
– Талисман, – ответила Полина. – От старушки Зубатовой. Ее поверенный вчера принес. Сказал, что она просила надеть в полет – на удачу.
Соня снова всхлипнула:
– Лина, прошу, будь осторожна и береги себя.
– Все будет хорошо, не плачь. – Та вытерла мокрую Сонину щеку. – Ну что ты, в самом деле? Через три дня дам телеграмму из Нью-Йорка. А потом вернусь – и мы все выпьем шампанского. Так ведь?
– Я заказал ящик «Вдовы Клико»! – отозвался Язвицкий. – Прошу вас, моя небесная королева.
Он подал Полине руку, и она взошла на колесницу, к которой уже привязали аэроплан. Соня выскользнула сбоку, обошла четверку запряженных коней – черного, белого, рыжего и непонятной серо-зеленой масти – и направилась в сторону ожидающих неподалеку репортеров.
За ее спиной взревела толпа: квадрига выехала на аэродром. Матвей Волк вопросительно посмотрел на Соню, и она кивнула. Защелкали затворы фотокамер, едко запахло жженым магнием. Под радостные крики публики и звуки оркестра Владимир отцепил аэроплан от повозки и дал почетный круг вокруг летного поля. Полина стояла в квадриге и махала рукой, приветствуя толпу, которая кидала ей под ноги цветы и пускала бумажные самолетики.
Потом авиатриса несколько минут позировала для фотографов возле моноплана. Соня наблюдала за этим, невольно подслушивая разговоры других репортеров за спиной:
– А что назвали машину не по-русски как-то?
– А вот и по-русски, – возразил другой журналист. – Видишь, написано: «Финист». Ясный Сокол значит. А буквы латинские, чтобы за границей поняли. Она же в Америку летит.
– А-а-а… Вон оно как.
На борту алюминиевой птицы красовалось слово «Finest» – лучший. И Соня не стала поправлять коллег, потому что объяснение с «Финистом» ей понравилось. Надо будет обыграть это в репортаже.
Она смотрела, как подруга улыбается в объективы фотокамер – искренне, обаятельно, неотразимо, – и не могла отделаться от мысли, что это выглядит как… прощание навсегда. Что улыбка эта при всей ее искренности очень… тревожная. Нет, нет, нет. Даже думать о таком нельзя. Все будет хорошо. Она долетит. Она сможет.
